Animus aequus optimum est aerumnae condimentum
Репетиция Финала
Всё началось со сна. Или не сна — Дональд до конца не был уверен.
Ему приснилась пещера, стены которой были сложены из спрессованных долларовых купюр и табличек римского сената. Пол, устланный лепестками роз, пахнущих типографской краской. Свод терялся в дыму — не то от пожара, не то от сухого льда, какой пускают на предвыборных шоу. Сам он сидел на золотом унитазе (точная копия того, что стоит в Трамп-тауэр), а напротив возлежал на мраморном ложе человек в пурпурной тоге, с лавровым венком, съехавшим на левое ухо, и лениво перебирал струны лиры.
— Начнём с финансов, — сказал человек и усмехнулся.
Дальше был спор. Долгий, унизительный, странно-возбуждающий. Человек называл себя Нероном. Он говорил, что подрезал серебро в денарии, и смеялся над потолком госдолга США. Он говорил, что построил Domus Aurea — Золотой дом, где потолки вращались и осыпали гостей лепестками роз, а в вестибюле стояла его статуя высотой в тридцать пять метров.
Трамп возражал — он кричал про Трамп-тауэр, про четыреста двадцать три метра с антенной, про золотые буквы на фасаде. Но Нерон только щурился и отвечал: «Высота — это не величие, Дональд. Это комплекс. Ты строишь снаружи. Я строил внутрь».
Потом они спорили о толпе. Нерон рассказывал про банды Клодия, которые жгли Сенат, и смеялся над штурмом Капитолия. «Твоя толпа просто нагадила в коридорах и сделала селфи, — говорил он, и его дыхание пахло миррой. — А моя толпа сожгла Сенат дотла. Моя приносила цветы на мою могилу много лет. Твоя принесет?»
И самое страшное — Трамп не находил, что ответить. Впервые. За всю свою жизнь он не находил, что ответить какому-то парню в простыне.
А потом Нерон встал, поднял лиру и сказал: «Твоё тщеславие — это вечный, ненасытный голод. Ты даже не сможешь умереть эффектно. Ты будешь просто твитить, пока сердце не остановится».
И ударил по струнам. Пещера начала гореть. Пламя было золотым, как денарий, пока его не испортили.
Трамп очнулся в холодном поту.
Три ночи подряд он просыпался в три часа утра. И каждый раз слышал смех — тот самый, похожий на скрежет ржавой пилы по кости. Смех звучал не снаружи. Он шёл изнутри.
— Ты просто сон, — говорил Трамп в темноту, глядя в потолок своего пентхауса. — Ты просто нелепый сон. У меня было много глупых снов. Я видел сны лучше. Великие сны.
— Сон? — отвечал голос, и в нём слышалась усмешка. — Я не сон, Дональд. Я — ты. Только законченный. Ты — черновик. Я — чистовик.
— Я не черновик! Я президент! Я сделал Америку великой!
— Ты сделал дефицит бюджета в полтора триллиона и повесил своё имя на башню. Это не величие. Это сувенирный магазин.
Трамп садился на кровати и смотрел в зеркало напротив. Из зеркала на него смотрел он сам — но в какой-то жуткой, раздвоенной перспективе. Как будто за его плечом стоял кто-то в лавровом венке.
— Чего ты хочешь? — спрашивал Трамп.
— Хочу, чтобы ты не опозорил нас. Ты — моё продолжение. Моя реинкарнация. Я не могу допустить, чтобы человек с моей душой ушёл из истории под звук твита. Финал должен быть красивым. Я ушёл под «Какой артист погибает». А ты?
На четвёртую ночь Трамп не выдержал. Он позвонил своему секретарю и рявкнул: «Найдите мне лучшего психиатра. Самого лучшего. Я не псих, но найдите».
Приём у доктора Хайльмана
Доктор Элиот Хайльман, ведущий психиатр Манхэттена с двадцатилетним стажем, повидал многое. Он лечил миллиардеров, уверенных, что их преследуют рептилоиды, и кинозвезд, которые забывали, кто они, прямо посреди интервью. Но случай, сидящий сейчас напротив него в кресле из светлой кожи, был особенным. Хотя бы потому, что пациент сам выбрал это кресло, заявив, что оно «самое дорогое в кабинете, и он заслуживает самого дорогого».
Трамп сидел, закинув ногу на ногу, и нервно постукивал пальцем по подлокотнику. Галстук его был сегодня темно-красным — цвет запёкшейся крови, машинально отметил Хайльман.
— Доктор, — начал Трамп, — я не псих. Сразу говорю. Я в порядке. Лучше всех. Но есть одна вещь. Маленькая.
— Слушаю вас, Дональд, — Хайльман откинулся на спинку кресла и приготовил блокнот.
— Я слышу голос.
— Голос?
— Внутренний. Но не мой. То есть, может, и мой, но из прошлого. Из очень давнего прошлого.
Хайльман сделал пометку: «Диссоциативное расстройство? Шизофрения? Нарциссическая защита?»
— И что говорит этот голос?
Трамп поморщился, как будто голос заговорил прямо сейчас, перебивая врача.
— Он критикует меня. Постоянно. Говорит, что я недостаточно велик. Что мой пожар был слабым. Что моя толпа — просто обиженные потребители. Что моя башня недостаточно высокая. Что я не умею умирать красиво.
— Умирать? — Хайльман поднял бровь.
— Ну да. Он всё твердит про какой-то «финал». Про то, что он ушёл под аплодисменты, а я буду просто твитить, пока сердце не остановится. Это обидно, доктор! Очень обидно! А ещё он говорит, что у него был Золотой дом с вращающимися потолками, а у меня просто башня с золотыми буквами. Что его денарий был из настоящего серебра, а мои деньги — это цифры на экране. Что он выиграл все Олимпийские игры, а я просто сидел в ложе. Доктор, я не могу так работать! Я просыпаюсь ночью от его смеха! Мне нужно принимать решения, а он шепчет: «Не забудь, что финал должен быть красивым. Ты же не хочешь умереть как бюрократ?»
Хайльман снял очки и медленно протёр их.
— Дональд, этот голос... он представляется? У него есть имя?
Трамп закатил глаза, как будто его просили произнести что-то неприличное.
— Он говорит, что он — Нерон. Ну, тот самый. Рим. Император. Тот, который сжёг город, играя на лире. Он говорит, что он — это я. В прошлой жизни. Или что я — это он. Типа, реинкарнация.
— Реинкарнация, — ровным тоном повторил Хайльман. — И как вы к этому относитесь?
Трамп замялся, пальцы быстрее забарабанили по подлокотнику.
— Ну... Я сначала злился. Но потом... — Он отвёл глаза. — Знаете, доктор, когда этот тип в простыне говорит, что я его реинкарнация, это звучит круто. Как повышение. Я всю жизнь строил башни, сделки, рейтинги... А тут какой-то древний император заявляет, что мы — одна душа. Это же статус. Это получше, чем просто «бывший президент».
— Понимаю, — кивнул Хайльман, делая очередную пометку: «Нарциссическая идентификация с архетипом. Не хочет терять "титул" реинкарнации». — А что ещё он говорит? Может быть, шутит?
Трамп неожиданно фыркнул.
— Шутит? «Ты сам себя сравнил со мной, Дональд! — передразнил он картавый голос. — Ты сыграл на скрипке!» А я ведь даже не знал тогда... ну не думал, про всех этих императоров в их чёртовом Риме.
— Разумеется, — мягко сказал Хайльман. — Это был акт бессознательного. И, вероятно, точка входа для архетипической инвазии.
Он отложил блокнот и подался чуть вперёд, приняв более доверительную позу.
— Дональд, я работаю с психикой двадцать лет и помню много пациентов с «голосами». Но ваш случай действительно уникален. Ваше грандиозное «Я» — простите за прямоту — настолько раздуто, что пробило дыру во времени и нашло себе единственного достойного собеседника. Вы сами создали Нерона внутри, потому что ни один живой человек не способен дать вам то зеркало, которого вы требуете. И вот что важно: голос — это не просто голос. Это ваш собственный перфекционизм, ваша жажда абсолютного признания, которая приняла форму, способную вас уязвить. Вы не можете отвергнуть критику Нерона, потому что он — это вы. Но вы и не можете её принять, потому что это значило бы признать поражение.
Трамп молчал, переваривая. Потом спросил:
— Значит, я не его реинкарнация? — В его глазах мелькнул странный, почти детский блеск обиды.
— Это не имеет значения, — отрезал Хайльман. — Важно то, что этот голос мешает вам функционировать. Он вас мучает. Я пропишу вам рисперидон. Это нейролептик второго поколения. Он уберёт голос.
— Уберёт? — Трамп посмотрел на рецепт с подозрением. — То есть я больше не услышу Нерона?
— Скорее всего, нет. Вы останетесь наедине с собой.
Трамп взял рецепт. Его пальцы слегка дрожали — впервые за весь сеанс.
— А если... — он запнулся. — А если я не хочу оставаться наедине с собой? Что если он — единственный, кто меня понимает?
Хайльман вздохнул.
— Тогда, Дональд, у нас проблема посерьёзнее, чем я думал. Но рецепт я вам выписал. Дальше — ваше решение.
В лимузине
Трамп вышел из кабинета. В лимузине, уже на пути к Трамп-тауэр, он вертел рецепт в руках. Галстук снова стал ярко-красным — в тон закату. Манхэттен за окном сиял огнями, как гигантская, растянутая во времени декорация к пожару, который ещё не начался.
— Ну что? — раздался внутри знакомый картавый смешок. — Примешь эту дрянь?
— Не знаю, — пробормотал Трамп. — Он говорит, ты меня мучаешь.
— Я тебя делаю. Без меня ты просто старый человек со смешной прической и золотым унитазом. Со мной ты — Нерон Трамп. Два императора в одном. Мы ещё устроим такой финал, что Рим позеленеет от зависти.
Трамп опустил стекло. В лицо ударил ветер, пахнущий бензином и уличной едой. Он посмотрел на рецепт. Потом на город.
— Знаешь, — сказал он вслух, — ты говорил, что я строю снаружи, а не внутрь. Может, в этом всё и дело? Может, ты — это я внутри. Может, мы оба строим.
— Может, и так, — отозвался Нерон. — Но вопрос в другом, Дональд. Когда ты выбросишь этот рецепт — а ты его выбросишь, — что мы будем делать завтра?
Трамп швырнул рецепт в поток нью-йоркского трафика. Белый листок мелькнул в свете фар и исчез под колесами такси.
— Завтра у нас митинг, — сказал он. — Огромный митинг. Самый большой. И знаешь что? Я, пожалуй, выйду на сцену под какую-нибудь римскую музыку. Пусть привыкают.
— Теперь ты говоришь как истинный цезарь, — хмыкнул Нерон. — Включи новости. Посмотрим, кто там сегодня заслуживает маленького, аккуратного пожара.
Лимузин скрылся в туннеле. Тишина внутри так и не наступила.
Зато снаружи, на тротуаре, какой-то прохожий поднял смятый рецепт, прочитал и сунул в карман. Просто на всякий случай