Как наследие XX века может стать основой для нового стиля.
В эпоху суверенизации государства вопросы национальной архитектурной идентичности выходят на первый план. Ректор МАРХИ, президент РААСН, председатель совета по архитектуре и градостроительству при национальном центре «Россия» Дмитрий Швидковский считает, что это мировой тренд. Российскому архитектурному сообществу он предлагает при этом опираться на неоклассицизм и ар-деко XX века, использовать возможности ИИ для поиска новых форм и усилить художественную составляющую в образовании.
— Раньше вопросы национального архитектурного стиля обсуждались в основном среди экспертов. Теперь же они вышли на уровень государственной политики, появились профильные экспертные советы — в том числе возглавляемый советником президента Еленой Ямпольской. Что стало причиной такого всплеска интереса со стороны власти?
— Он отчетливо связан с суверенизацией российского государства на фоне геополитических процессов, на фоне многочисленных конфликтов. Сейчас это утверждение своего места в мире, в том числе и в области архитектуры, но этот тренд не только наш.
Например, США в этом смысле занимают довольно жесткую позицию. В последних указах Дональд Трамп прямо говорит о необходимости возвращения к классической архитектуре — прежде всего греческой и римской — при строительстве федеральных зданий.
Государственная концепция в области развития архитектуры принята в Китае, причем у нее очень интересный лозунг: Баухаус, ВХУТЕМАС, Ханчжоу (в Ханчжоу расположена Академия искусств Китая — Прим. Ред.). Очевидно, что Китай выстраивает линию преемственности своей современной архитектуры от Баухауса и ВХУТЕМАСа. При этом страна очень четко формулирует, что основная стратегия — это неорегионализм. Посмотрите на ключевые фигуры китайской архитектуры: Ван Шу получил первую в истории Китая Притцкеровскую премию, вторую, в прошлом году, выиграл Лю Цзякунь. И те процессы самоидентификации, о которых мы говорим, в Китае происходят не только в крупнейших центрах, но и в удаленных регионах — например, во Внутренней Монголии, и на очень высоком профессиональном уровне. Это производит сильное впечатление.
— Да, мы наблюдаем расцвет современной китайской архитектуры: выставки, в том числе на архитектурной биеннале в Венеции, появление большого числа сильных бюро.
— Если вернуться к нашему контексту, то мы, конечно, не обязаны следовать этим трендам. Стремление осознать себя как государство с собственной архитектурной идентичностью возникает и у нас под воздействием геополитических, экономических и даже маркетинговых факторов.
Причем этот процесс волнообразный. На протяжении всей истории русской архитектуры периодически возникала потребность определить свою идентичность: начиная от неовизантийской архитектуры и ее трансформаций до реформ Петра, затем классицизма Екатерининской эпохи, русского стиля и так далее. Это повторяющаяся историческая потребность. Почему она возникает сейчас? Потому что изменился сам потребитель архитектуры. Жители, пользователи среды ощущают необходимость понимать, что в их окружении является «своим». Связан этот процесс и с тем, что был насыщен дефицит впечатлений от западной архитектуры, который существовал в конце советского периода. За последние десятилетия большинство людей увидели Италию, Францию и другие страны. И стало понятно, что воспроизвести это невозможно, да и не нужно.
Возникает другое понимание: мы не похожи, нам нужно улучшать собственную среду. Это особенно видно по малым и средним городам и, например, по конкурсам Минстроя. Параллельно бурно развивается внутренний туризм. Люди стали видеть в разы больше памятников русской архитектуры, чем двадцать лет назад. Даже если часть из них разрушена, сохранившихся и восстановленных достаточно, чтобы сформировать представление о качестве.
Кострома, Плёс, Ярославль — не говоря уже о Петербурге и Новгороде — дают огромный массив визуального и пространственного опыта. Меняется и тип туристического интереса: если раньше это были каналы и Эрмитаж, то теперь — кожевенные заводы, дома промышленников, закрытые ранее дворцы. Доступность национальной архитектуры выросла кратно, и это влияет на восприятие.
При этом среди архитекторов я не вижу сильного запроса на создание национального стиля. Наши архитекторы пока не реализовали свои амбиции в международном поле: мы не стали заметны ни в параметрической архитектуре, ни в деконструктивизме, ни даже в постмодернизме. Мы по-прежнему действуем в парадигме позднего модернизма, но и в ней не являемся лидерами. Поэтому интерес к национальному стилю у профессионального сообщества слабее, чем у общества.
— Показательно и то, что наши архитекторы не выиграли ни одного крупного международного конкурса.
— В профессиональном отношении я пришел к мысли, что кроме неудовлетворенности от недостаточности результатов есть еще и что-то другое — нелюбовь к ХХ веку, продиктованная типовым строительством, от которой мы не можем отойти. Может быть, это прозвучит странно, но мне кажется, очень важной задачей понять и полюбить ХХ век.
Наш архитектурный дискурс выстроен вокруг авангарда, да, это направление, безусловно, многое дало, но не определило архитектуру XX века в России. Те немногочисленные объекты, которые сохранились — дома-коммуны, дом Наркомфина, отдельные клубы, — чрезвычайно интересны, но они не сформировали ни массовую среду, ни устойчивый архитектурный язык.
Авангард не был единственным центром — и уж точно не единственной утопией. В XX веке у нас существовала вторая, не менее мощная линия — неоклассицизм. Причем эта линия непрерывная: от начала века, через «классику» в авангарде (прежде всего у Ивана Фомина), к тому, что обычно упрощенно называют «сталинским ампиром». Это название мне как раз не кажется точным: корректнее говорить о неоклассицизме, потому что оно помещает явление в широкий исторический и мировой контекст, а не сводит его к идеологической этикетке.
При этом наше сегодняшнее пространство — это в первую очередь пространство XX века. Советское, индустриальное, во многом сформированное логикой позднего модернизма. Интересно, что у профессионального сообщества и у общества здесь расходятся вкусы. Неоклассицизм массовому зрителю понятнее и привлекательнее — это видно даже по рынку жилья. Авангард же остается во многом закрытым и «непрочитанным».
— Известный голландский архитектор Рейнир де Граф отмечает, и его мысль перекликается с вашей, что искусственный интеллект меняет парадигму формирования архитектурного стиля. Если раньше эта проблематика находилась преимущественно в профессиональном поле архитекторов, то теперь она смещается к заказчикам и широкой публике. С помощью ИИ достаточно сформулировать промпт — и можно сразу увидеть, какие художественные формы он генерирует. Это соотносится с вашей идеей о том, что общественные запросы к архитектуре отличаются от профессиональных предпочтений архитекторов. ИИ, как и ваш Совет, помогает четко артикулировать эти запросы общества.
— Я убежден, что искусственный интеллект приведет к новому интересу к традиционной, классической архитектуре. Более того, сейчас и в Китае, и в США, и у нас искусственный интеллект пытаются научить формам разных стилей.
Главное препятствие в стилистической архитектуре сегодня заключается в масштабе. Например, можно спроектировать 70-этажное здание с колоннами, но верхние элементы будут практически неразличимы. Это ставит под вопрос целесообразность прямого переноса классических ордерных систем в высотное строительство.
В ответ на этот вызов сейчас ведется ряд экспериментов с ордерными построениями. В качестве примера можно привести здание на Никитской (проект бюро Цимайло и Ляшенко). Авторы осознанно обращаются к маньеристическому ордеру: в их решении читаются отсылки к голландской архитектурной традиции — характерные колонны, декоративные шишки и другие элементы, напоминающие образцы из исторических источников.
Тем не менее, пока подобные эксперименты не приводят к созданию действительно качественной архитектуры. Возникает закономерный вопрос: возможно ли в принципе достичь высокого художественного уровня при таком подходе? Я полагаю, что да — и, как это ни парадоксально, ответом может стать обращение к «третьей линии» XX века — стилю ар-деко. Возможно, наше архитектурное будущее — это его переосмысление и развитие. К схожим эстетическим ценностям, кстати, апеллирует и эмо-тек.
Подтверждением возможности такого синтеза служит ГУМ в Минске — пожалуй, самое яркое воплощение ар-деко на территории бывшего СССР. Здание выделяется невероятно выразительным маньеристическим декором и демонстрирует, что сочетание монументальности и художественной детализации достижимо.
Если мы хотим опираться на наследие XX века (а других столь же значимых ориентиров у нас, по сути, нет), то логичным шагом будет объединить авангард с классикой. По сути, именно это соединение и породило ар-деко. Возникла линия развития, идущая от ар-нуво к ар-деко и затем возникающая как определенная ипостась постмодернизма и более современных течений вроде эмо-тека. При этом эмо-тек должен эволюционировать в сторону большей художественности, чтобы стать полноценной частью этой традиции.
— Какую трактовку стиля вы считаете для себя определяющей? Если предложить несколько вариантов: стиль как визуальный язык — совокупность формальных признаков; как выражение культуры эпохи или народа (в духе Гете и Шлегеля); как отражение уровня развития технологий; как искусствоведческий инструмент упорядочивания художественных практик; или как механизм организации рынка архитектуры и дизайна — какой из этих подходов вам ближе?
— Все эти определения по-своему хороши и точны, и, строго говоря, их следовало бы объединить в одну — довольно громоздкую — формулу. Но если выбирать, то мне ближе позиция Гете: то есть стиль как выражение национального духа и культуры. Именно архитектура здесь оказывается ключевой, потому что она напрямую связана с культурным способом восприятия и организации пространства, с тем, как устроено личное пространство, как оно ощущается, структурируется и проживается.
— Как сегодня устроена работа совета, как выстраивается взаимодействие с советом Елены Ямпольской, и какие цели вы видите на ближайшую и среднесрочную перспективу?
— Совет только сформирован: помимо организационных встреч прошло одно содержательное заседание. Пока позиции участников — а это представители разных профессий — во многом расходятся и сводятся преимущественно к практическим предложениям: работе с монументальным искусством, развитию декоративных элементов, ландшафту, благоустройству. То есть обсуждение пока идет скорее на прикладном, чем на теоретическом уровне.
Мы рассчитываем на взаимодействие с советом, который возглавляет Елена Александровна Ямпольская: наши составы во многом пересекается, и сама проблематика близка. Сейчас мы готовим доклад в администрацию президента — о понимании задачи и перспективах работы. По сути, он во многом опирается на те вопросы, которые мы сейчас обсуждаем. Дальше это будет предметом отдельной и коллективной работы внутри совета.
Мы выполняем поручение президента по возрождению архитектуры, и здесь важную роль играет еще одно направление — усиление художественного компонента в архитектурном образовании. Речь идет о включении художественных дисциплин в обязательную часть федерального стандарта. Это принципиально, потому что сейчас они формально не обязательны. Мы рассчитываем, что это позволит иначе выстроить подготовку архитекторов — с опорой на историческое понимание среды и на прогноз ее развития. При этом речь идет не только об архитектуре, но и о градостроительстве. В этой части мы опираемся, в частности, на Петербургский институт перспективного градостроительства как на одну из немногих сохранившихся и эффективно работающих структур.
Понятно, что многие вопросы — финансовые, юридические, социальные — выходят за рамки возможностей совета. Наша задача сформулировать художественную формулу современной архитектуры, опирающуюся на наследие, культурную ментальность и актуальное положение страны.
— Что вы имеете в виду под художественной формулой?
— Концепцию архитектуры в современном мире, ее роли, места, средства и способа функционирования.
Автор: Алексей Муратов
Все материалы «Эксперта» на expert.ru
Больше новостей читайте в наших каналах в Max и Telegram