Вспомнилась мне сегодня история одна. Стоит перед глазами лицо Тамары нашей. Как сейчас помню: прибежала она ко мне тогда, в промозглом конце октября, растрепанная вся, старый пуховый платок на плечи кое-как накинут, сапоги в осенней распутице перемазаны. Села на мою скрипучую кушетку, лицо руками закрыла.
- Всё, Семёновна, - шепчет она. - Рухнула моя жизнь. Двадцать два года с Витей прожили, ни разу дурного слова друг другу не сказали, а теперь, видать, врозь доживать будем.
Я только вздохнула про себя, присела рядом, погладила ее по вздрагивающей спине. А ведь я их пару с самой свадьбы знаю. Крепкие они. Избу свою своими руками ставили, бревнышко к бревнышку подгоняли. Хозяйство у них всегда на зависть всей округе было. В хлеву чистота, корова всегда сытая, в огороде ни единой соринки. Жили они ровно, спокойно, берегли друг друга пуще глаза. Одно у них было горе невысказанное - деток им Бог так и не дал.
Сперва-то они ждали, надеялись. По бабкам-знахаркам ездили, в районную больницу мотались. А потом смирились. Боль эта никуда не ушла, конечно, просто залегла на самое дно души, как тяжелый валун в темном омуте. Тамара всю свою нерастраченную материнскую ласку на телят, на цыплят да на грядки пустила.
И вот, на тебе. Виктор-то у нас человек серьезный, слова на ветер бросать не привык. А тут сидят они за ужином, он и выдал: «Тихий у нас дом, Тома. Слишком тихий. Давай возьмем мальца из интерната. Сил у нас с тобой еще много, на ноги человека поставим».
Для Тамары эти слова как гром среди ясного неба прогремели.
- Семёновна, ну как же это? - причитала она у меня, нервно теребя краешек старенькой клеенки на столе. - Чужая кровь, гены неведомые! А вдруг вороватый? Вдруг пить начнет? Да и что люди скажут? Начнут пальцами тыкать, шептаться за спиной. Жили мы спокойно, тихо, зачем на старости лет в дом бурю пускать? Да и не смогу я чужого ребенка полюбить, просто не смогу!
Вот ведь как, дорогие мои... Смотрю я на нее, слушаю, а сама думаю: сколько же страха в человеке прячется от любви неразделенной, от боязни покой свой нарушить.
Виктор после того разговора замкнулся. В избе их просторной поселилось густое, тяжелое молчание. Тамара, бывало, пироги с капустой напечет, на стол поставит - он не ест, встанет и во двор уйдет. Каждое слово между ними через силу давалось, каждое движение с затаенной обидой. Трещала их долгая жизнь по швам.
А в ноябре, когда первые заморозки землю сковали, принесла им почтальонша Нюра письмо из райцентра.
Оказалось, ушла от болезни троюродная сестра Виктора. Они с ней и виделись-то всего раз в жизни, на чьих-то поминках, лет пятнадцать назад. А у покойной остался сын, Димка, двенадцати годков от роду. Родни больше никакой на белом свете, путь парнишке один-единственный - в интернат, на казенные хлеба.
Пришел Виктор в кухню, положил официальную бумагу на стол, сел на табуретку, тяжело так оперся большими мозолистыми руками о колени.
- Тома, - говорит глухо, не поднимая на жену глаз. - Родная кровь пропадает, хоть и седьмая вода на киселе. Давай хоть съездим, поглядим на него. Не по-людски это, не по-христиански - пацану при живой родне по казенным койкам мыкаться.
Тамара согласилась нехотя. Думала про себя: посмотрят, убедятся, что не их это крест, чужой мальчишка, да и успокоится Виктор навсегда.
Съездили они на утреннем рейсовом ПАЗике в райцентр. Разрешили им временно забрать мальчика до оформления документов. И к вечеру привезли они Димку.
Батюшки, стоит на пороге мальчишка... Вроде обычный паренек, опрятный, видно, что мамка за ним приглядывала. Но сжался весь, ощетинился, как ежик. Плечи ссутулил, челку на самые глаза напустил, будто спрятаться за ней хочет от всех. А смотрит исподлобья так тяжело, с недоверием.
Зашел он в их избу, пахнущую сушеными яблоками да пирогами, встал у самого порога. Рюкзак свой с пожитками нехитрыми, к ноге прижал и стоит, как истукан. Молчит.
Тамара ему и щей наваристых налила, и пирогов свежих пододвинула - он только пару раз ложкой зачерпнул без аппетита, буркнул «спасибо» себе под нос и в комнату маленькую ушел. Ни о чем не просит, не жалуется, но и близко к себе никого не подпускает.
Снова прибежала ко мне Тамара. Лицо серое, под глазами тени темные, сама вся дрожит.
- Не могу, Валюша, - шепчет мне, а у самой руки холодные, как лед. - Он как чужой домовой в нашей избе поселился. Витя вокруг него кругами ходит, то на зимнюю рыбалку зовет, то в сарай мастерить. А тот только зыркает злобно. Я ему рубашку Виктора старую перешила, погладила, на спинку стула повесила аккуратно, так он ее на пол сбросил и свою рваную натянул назло! Нет между нами ниточки, Семёновна. Чужие мы люди, в тягость друг другу.
Я ей тогда руки ее ледяные своими шершавыми пальцами погладила, в глаза заплаканные заглянула тихонько.
- Понимаешь, какое дело, Томочка... Дерево старое, когда его по весне пересаживают, оно сперва листья сбрасывает, болеет долго. Ему время нужно, чтобы корнями за новую землю уцепиться, соки пустить. А парнишка этот - не дерево бесчувственное. У него мамки на свете не стало. Весь мир его в одночасье рухнул. Терпение тут нужно, девонька моя, ох какое терпение.
Ушла от меня Тамара задумчивая, шаг замедлила. И потянулись долгие зимние дни. Зима в тот год ранняя легла, снегу немало намело.
Виктор целыми днями во дворе пропадал, инструмент всякий в порядок приводил да по хозяйству плотничал. Димка поначалу все дома отсиживался. А потом смотрю, я как раз мимо их двора на вызов шла - стоит парнишка на крыльце. Ежится от колючего мороза, куртучонку свою запахивает, но смотрит внимательно, как Виктор рубанком по свежему дереву работает.
На следующий день Виктор, ни слова не говоря, положил рядом со своим верстаком старые рукавицы. Меньшего размера, как раз на подростка. Не позвал, не попросил помочь. Просто положил на видное место.
Слышу через пару дней от соседок у колодца - Димка-то с Виктором вместе дрова пилят. Двуручной пилой. Вжик-вжик. Виктор тянет ровно, размеренно, спокойно, Димка с непривычки дергает, злится, потеет на морозе, но ручки деревянные не бросает.
А Тамара... Она стала хитрить по-женски, по-матерински. Перестала к парню в душу лезть с расспросами. Просто вечером, когда Димка с мороза в дом заходил, ставила на стол перед ним кружку горячего молока с липовым медом. Ставила и сразу отходила к печи, спиной поворачивалась, будто своими хозяйскими делами занята. Ухват возьмет или чугунок переставит.
Слушала краем уха, как он осторожно, обжигаясь, пьет мелкими глотками, и сердце у нее потихоньку оттаивало. Заметила она как-то, что мальчишка по ночам кашляет сухо. Положила вечером на стул у печки носки толстые, теплые.
На утро смотрит - надел. И даже, проходя мимо нее в сени, буркнул себе под нос, глядя в пол: «Спасибо».
Тамара мне потом признавалась: от этого тихого, робкого «спасибо» у нее будто камень пудовый с сердца свалился.
А перед самым Рождеством случилась у них беда. Замело нашу деревню так, что света белого не видать, ветер воет, в трубе гудит. И надо же было Виктору в тот вечер с Тамарой про бумаги казенные заговорить. Опеку-то до конца оформлять нужно было, вот он и скажи за столом: «После праздников, видать, в интернат ехать придется, документы сдавать. Тянуть больше некуда».
А Димка в это время как раз в сенях стоял. Услыхал только слова «в интернат ехать» да «документы сдавать» - и всё. Решил, глупый, что наигрались им, что в тягость он, и обратно его отдают.
Кинулась Тамара через полчаса звать его ужинать - а парнишки-то нет! Куртка его с крючка пропала, шапки нет, и следы от крыльца уже злой метелью заметает.
Прибежали они ко мне, в окно стучат, на Тамаре лица нет: «Семёновна, Димка пропал!» Батюшки... Подняли мы соседей, с фонарями по сугробам кинулись. Мороз щеки жжет, ветер с ног сбивает, а Тамара бежит впереди всех по сугробам, платок пуховый на плечи сполз, и кричит в темноту так, что у меня до сих пор этот крик в ушах звенит: «Димочка! Сыночек! Отзовись!»
Нашел его Виктор. Забился наш волчонок в старую заброшенную баню на краю их огорода. Спрятался в самый темный угол под полок, сжался в комочек, дрожит весь. Виктор его на руки подхватил - тот отбивается, вырывается, а сам от холода уже синий.
Принесли его в избу. Тамара прямо в снежных валенках на пол рухнула, руки его ледяные своими щеками греет, дышит на них и плачет навзрыд:
- Куда ж ты в экую стужу кинулся, глупый ты мой! Замерз бы к утру!
А Димка зубами стучит, смотрит на нее исподлобья, а по щекам слезы градом катятся. Пальцы ее шершавые своей дрожащей рукой обхватил и зашептал, срываясь на плач:
- Сами же... сами обратно сдать хотели... Я слышал... Не отдавай меня им... Пожалуйста, не отдавай... Я дрова все переколю... Я воду носить буду... Я все-все сделаю... Только не в детдом...
Тамара как ахнет на всю избу. Обхватила его худенькие плечи, прижала к груди так крепко, словно он сейчас раствориться в воздухе может, лицо в его мокрую макушку спрятала.
- Никому я тебя не отдам, сыночек, - причитает она сквозь слезы, целуя его ледяные щеки. - Бумаги это мы собирали, чтоб ты насовсем наш стал по закону! Никому не отдам, слышишь? Мой ты...
Виктор у дверного косяка стоял, отвернулся к темному окну, широким плечом о бревенчатую стену оперся. А я-то вижу со своего места, вытирает мужик лицо тайком, плечи сильные вздрагивают.
Я потихоньку, сумку свою собрала, да и вышла в стылые сени. Нечего там чужим глазам делать, когда семья на свет рождается.
Смотрела я на них утром, когда зашла проведать, и сердце мое просто пело от радости. В избе пахло свежезаваренным травяным чаем, дрова в печи весело и мирно потрескивали, и не было больше в этом большом доме ни лютого холода, ни страшной пустоты.
По весне Димка уже вместе с Виктором весь огород перекапывал. Идет, бывало, парнишка по нашей улице, увидит Тамару издалека у калитки и кричит на всю деревню: «Мам, а мы с папой забор починили!». А она расцветает вся... От того, что у нее теперь и сын есть, и муж для него настоящим отцом стал.
Вот ведь как в жизни бывает, дорогие мои. Искали люди свое счастье где-то далеко, горевали о несбывшемся, а оно к ним само на порог пришло.
А вы как считаете, милые мои? Можно ли полюбить чужого, незнакомого ребенка так же сильно и безоглядно как родного?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.