В мае 1829 года Александр Сергеевич Пушкин отправился во второе кавказское путешествие. К тому времени он уже не был начинающим поэтом, восторженно взирающим на снежные вершины. Это была поездка зрелого мастера, мыслителя, человека, который умел смотреть вглубь.
На Кавказе он вёл дневник — отрывистый, точный, полный не только пейзажных зарисовок, но и острых наблюдений за бытом, нравами, историей горских народов. Результатом стали не только знаменитые строки «Путешествия в Арзрум», но и замысел поэмы «Тазит» — произведения, которое осталось неоконченным, но поражает своей смелостью и глубиной.
Генрий Кусов, ученый-краевед, доктор исторических наук, журналист, который долгое время преподавал на кафедре экономической и социальной географии СОГУ в книге «Малоизвестные страницы кавказского путешествия А. С. Пушкина» проделал колоссальную работу, собрав воедино архивные документы, дневниковые записи и свидетельства современников. Благодаря этому мы сегодня можем увидеть Пушкина не только поэтом, но и этнографом, историком, психологом, пытавшимся разгадать загадку «милости души» среди суровых обычаев.
Неизвестные страницы кавказского дневника Пушкина
В мае 1829 года началось второе кавказское путешествие Александра Сергеевича Пушкина. Поэт, уже успевший побывать в этих краях ранее, вновь направлялся туда, где «снежный Кавказ» сиял справа, а впереди возвышались суровые хребты.
В своем кавказском дневнике Пушкин вёл записи внимательно, почти сухо, фиксируя то, что видел сам. «Первое замечательное место есть крепость Минарет», — записал он в своём дневнике. «Справа сиял снежный Кавказ; впереди возвышались...» — и здесь строка обрывается, оставляя место для суровой кавказской красоты. Поэт видел не только величие гор, но и руины, древние башни, осетинские аулы. Он читал труды кавказоведа С. М. Броневского, где упоминалось, что кабардинцы имеют «великое уважение к остаткам старинного города Татар-Тупа». Книжные знания смешивались с живыми впечатлениями.
Дорога была опасной. Пушкин проезжал по местам, где ещё совсем недавно «стреляли из-за утёсов по путешественникам». В одном из писем из Тифлиса к Ф. И. Толстому поэт отмечал, что видел Казбек и Терек, однако многое оставалось за рамками официальных отчётов: «Мне было жаль прежнего их дикого, вольного состояния... Мне было жаль наших крутых каменных крепостей», – писал поэт. Эти строки — глубокое понимание того, как время меняет уклад целых народов.
В дневниковых записях встречаются и вовсе лаконичные, почти загадочные строки: «Все тихо — на Кавказ идет ночная мгла. Мерцают звезды надо мною». Немного далее — заметка о том, как «орлы сидят на кочках, означающих большую дорогу, как будто на страже, и гордо смотрят на путешественников». Пушкин подмечал то, что ускользало от взгляда военных топографов и чиновников. Ему было важно не только укрепление империи, но и живая душа края.
В письмах того времени прорывается усталость и одновременно восторг. «Видел Казбек и Терек», — кратко сообщает он, но за этой краткостью — многочасовые переезды, холод, риск. Сам поэт на Кавказе был прост в том, что касалось внешнего быта, но глубоко серьёзен там, где речь заходила о судьбах людей. Даже легендарная царица Тамара, чей замок высился в Дарьяльском ущелье, не вызвала у Пушкина романтического трепета во время этого путешествия. Пушкин проезжал эти места человеком, который искал правду, а не украшательство. «Не черкес, не узбек, / Седовласый Казбек», — эти строки, возможно, родились именно из того, что поэт видел своими глазами, без прикрас.
На одном из привалов, когда общество разбрелось по окрестностям поста, Пушкин оставался наблюдательным и ироничным. Он замечал детали быта: одежду офицеров, напоминавшую мундиры 1812–1813 годов, повозки, которые переносили на руках через ледяные перевалы. Пушкин застал Кавказ ещё диким, ещё не тронутым курортной публикой, которую позже станут привлекать на новые воды.
Кавказский дневник поэта — это живое свидетельство человека, который умел слышать время. «Блажен, кто смолоду был молод, / Блажен, кто вовремя созрел», — писал Пушкин, и эти строки перекликаются с его кавказской зрелостью. В свое второе путешествие на Кавказ он отправился уже зрелым мастером, чтобы увидеть, запомнить и навсегда оставить в русской литературе тот край, где «мерцают звезды» над ночной мглой.
«Не могу дорисовать картины»: неоконченная поэма о Кавказе
Кавказское путешествие 1829 года подарило Пушкину не только дорожные впечатления, но и замыслы, которым суждено было остаться незавершёнными. Среди них — поэма «Тазит», произведение, которое литературоведы долго не могли вписать в привычные рамки. В нем поэт задумал изобразить нечто необыкновенное в горской среде, а именно — «милость души, обнаруживающуюся при встрече с убийцей». Эти слова из архивных документов меняют привычный взгляд на «кавказскую» тему Пушкина.
Пушкин, находясь на Кавказе, присматривался к укладу горцев не как чиновник, не как военный, а как художник, для которого важнее всего был внутренний мир человека. Он читал у кавказоведа С. М. Броневского о древних обычаях, видел, как в крепостях переправляли через Терек с помощью натянутых канатов и выдолбленных из дерева сосудов. Но книжные знания не заслоняли живых наблюдений.
Герой поэмы Тазит, сын вождя черкесов, воспитанный в Чечне. Он возвращается в родную семью и отвергает черкесские традиции: отказывается мстить за погибшего брата. Он не вписывается в привычный уклад, не хочет убивать, не хочет мстить. И это не слабость, как могло показаться поверхностному взгляду, а болезненное прозрение. Пушкин понял то, что мало кто из его современников осмеливался высказать: христианские начала проникали в горскую среду в связи с колонизацией Кавказа, но этот процесс был мучительным и противоречивым.
В своих черновиках поэт оставил строки, которые звучат почти как признание: «Кинжал — и странное в глазах одушевленье!.. ...Не могу дорисовать картины!» «Не могу дорисовать» — это не творческое бессилие, а осознание сложности темы. Как изобразить человека, который добровольно отказывается от кровной мести в обществе, где месть — закон? Как показать того, кто, вернувшись в родной аул, «становился отверженным»? История сохранила имена первых образованных горцев, пользовавшихся уважением, но Тазит — не один из них. Он трагический герой, застрявший между двумя мирами.
Поэма «Тазит» осталась неоконченной. И, как часто бывает у Пушкина, недосказанность оказалась сильнее любых завершённых строк. Но и в таком виде поэма осталась одним из самых глубоких его размышлений о природе человека.
Пушкин-этнограф: как поэт собирал материал для «Тазита»
Когда мы говорим о кавказских поэмах Пушкина, слишком часто забываем: перед нами не только вдохновенный певец, но и скрупулёзный исследователь. Его кавказский дневник — это рабочий инструмент этнографа, вооружённого книгами, расспросами и острым взглядом. Для создания «Тазита» Пушкин собрал материал, который мог бы составить честь любому учёному того времени.
Отправляясь на Кавказ, поэт уже был знаком с трудами кавказоведа С. М. Броневского. Именно из этих книг он узнавал о древних городищах, о том, как «кабардинцы имеют великое уважение к остаткам старинного города Татар-Тупа», об аталычестве — обычае отдавать детей на воспитание в чужие семьи. Без этих знаний сам сюжет «Тазита» был бы невозможен. Ведь герой поэмы — воспитанник аталыка, человек, выросший вне кровнородственных связей и потому способный взглянуть на обычаи предков со стороны.
Но книги были только началом. Приехав на Кавказ, Пушкин жадно впитывал живые свидетельства. Он посещал отставного генерала А. П. Ермолова, чьи «дерзкие остроты» и глубокое знание горских обычаев могли дать поэту больше, чем любой трактат. Он общался с офицерами Кавказского корпуса, которые «привлекали на новый курорт гражданскую публику» и заодно рассказывали о нравах горцев. Он бывал в крепостях, где переправа через Терек осуществлялась с помощью «натянутых канатов и выдолбленных из дерева сосудов». Каждая такая деталь оседала в памяти, чтобы потом превратиться в строку.
Особое место в этих разысканиях занимала история. Пушкин обращался к «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Изучая историю культуры, поэт хотел показать в «Тазите» процесс проникновения христианства в горскую среду «в связи с колонизацией Кавказа» — столкновение ценностей, когда «милость души, обнаруживающаяся при встрече с убийцей», оказывается страшнее вражеской пули.
Собирая материал, Пушкин не пренебрегал и тем, что называл «полевыми условиями». В одной из своих записей поэт замечает: «Всё тихо — на Кавказ идет ночная мгла. Мерцают звезды надо мною». Это не просто красивая фраза. Это метеорологическое и даже топографическое наблюдение человека, который запоминает, как ложится свет, как меняется воздух перед горами. Такой точности позавидует любой этнограф, привыкший к сухим протоколам.
И конечно, Пушкин расспрашивал местных жителей. Поэт встречался с горцами, говорил об обычаях, о том, что такое кровная месть и почему «аталык не мог воспитать из Тазита храброго чеченца». Вероятно, именно от них он услышал историю, лёгшую в основу поэмы: о сыне, вернувшемся в аул и ставшем отверженным, потому что отказался следовать законам предков. Для Пушкина это был не экзотический сюжет, а живая человеческая драма.
Результатом этой кропотливой работы стал не только «Тазит», но и тот самый пушкинский взгляд на Кавказ, который мы узнаём с первых строк. Он видел не «дикарей», а людей со сложным внутренним миром. Он понимал, что «трудно поверить тому, что аталык нарушил данное слово», потому что для горца слово — закон. И он не осуждал, а сострадал, записывал, чтобы понять. И «Тазит» остался памятником этого понимания — пусть и неоконченным, пусть и недорисованным, но поразительно точным.