– Чемодан собрал? Куда намылился, герой-любовник? В Сочи? На последние шиши?
Юрка замер у двери, одной рукой вцепившись в ручку дешевого дерматинового чемодана, другой — в косяк, будто боялся, что я его сейчас с лестницы спущу. А я бы спустила. С превеликим удовольствием.
– Варя, не начинай, а? Давай без вот этого вот всего.
– Без «вот этого» — это как? Чтобы я тебе платочком помахала, у порога сопли на кулак намотала? Может, еще котлет в дорогу пожарить, милый? Чтобы ты там с голоду не помер, пока свою новую жизнь устраиваешь?
Он поморщился, словно я ему под нос тухлятиной ткнула. Вот же гн..а. Двадцать лет почти бок о бок, с самой юности, когда в кармане ветер гулял, а в голове — одни мечты. А теперь он морщится. Юрка заговорил тверже, наглее:
– Я все решил. Я уезжаю. Насовсем.
Я хлопнула в ладоши, нарочито громко, чтобы соседи за тонкими стенками нашей панельки не пропустили представление.
– Да ты что! Какое эпохальное решение! Сам додумался или мамка подсказала, что ее сыночка достоин большего, чем эта хабалка?
– Мать тут ни при чем. И прекрати орать, Данилу разбудишь.
– А ты о сыне вспомнил? Поздно, папаша! Сын уже неделю смотрит, как ты свои носки по углам ныкаешь да паспорт ищешь. Думаешь, он дурак, ничего не понимает? Он все видит, Юр. Видит, как его батя сдриснуть готовится.
Я подошла вплотную, глядя ему прямо в глаза. В его блеклые, когда-то васильковые, а теперь выцветшие, как старые джинсы, глаза.
– С ней уезжаешь? С этой своей фифой из планового отдела? Которая ногти ломает, если папку с бумагами поднять надо?
Он ответил резко, как отрезал:
– Ее зовут Полина. И никакая она не фифа. Нормальная она, настоящая. С ней я хоть человеком себя почувствовал, а не роботом.
Я рассмеялась, но смех вышел скрипучим, злым.
– А со мной, значит, роботом был? Ну да, конечно. Я же воняю хлоркой и пылью, а не французскими духами. Я после смены не в салон красоты бегу, а в «Пятерочку» за макаронами по акции. Так вали! Живи в свое удовольствие, милый! Только знай: назад дороги не будет. Ни через месяц, ни через год. Сдохнешь под забором — не приду. Понял?
Он ничего не ответил. Просто дернул плечом, открыл дверь и шагнул на лестничную клетку.
Из детской тихо вышел Данилка. Он не плакал, просто стоял в пижаме, глядя на запертую дверь, а потом молча подошел и уткнулся мне в бок.
Я обняла его за худые плечи. Мы остались стоять посреди коридора, заваленного коробками со старыми игрушками. Вокруг нас застыла глухая тишина, в квартире словно разом стало нечем дышать.
Мы ведь не всегда такими были. Я помню его другим. Девятнадцатилетним, в дурацкой джинсовке, с гитарой за спиной. Он работал на заводе ЖБИ, а я только-только родила Даньку, моталась между съемной однушкой и подработками где придется.
Юрка тогда казался мне скалой. Придет со смены, пропахший цементом и машинным маслом, сгребет меня в охапку и басит на ухо: «Прорвемся, Варька! Вот увидишь, мы еще всем утрем нос! Купим дом у моря, и будешь ты у меня не полы драить, а коктейли на веранде попивать».
Я верила. Дура, верила каждому слову. Мыкались по углам, считали копейки, но были вместе. Были командой.
А потом взяли эту двушку в ипотеку, в спальном районе на отшибе, где из развлечений — только алкаши на лавочке да заброшенная стройка. И Юрка словно сломался. Приходил с работы, ложился на диван отвернувшись к стене и молчал часами.
– Что это за жизнь, Варь? Завод — дом — телевизор. Я так не могу. Я же не для этого рожден.
– А для чего ты рожден, Рембрандт? Картины писать? Так иди пиши, кто тебе не дает?
– Не язви. Ты же сама видишь, что мы в болоте тонем. Каждый день одно и то же. Твоя жрачка эта…
– Ах, тебе моя жрачка не нравится? Так пошел бы и приготовил себе фуа-гра! Или ты думаешь, я после двенадцати часов с тряпкой по Дворцу Культуры летаю на крыльях вдохновения? Я там полы мою, Юра! В залах, где когда-то оркестры играли, а теперь только эхо гуляет и голуби на подоконниках гадят. Я оттираю грязь после корпоративов новых хозяев жизни. Чтобы твой желудок было чем набить!
Такие разговоры становились все чаще. Он совсем отдалился, целыми днями бубнил, что всё кругом ему опостылело, а я озлобилась.
Я видела, как утекает жизнь, как седеют виски, как сын растет без отцовского внимания. Раньше я любила его до дурноты, до отчаяния, а теперь ловила себя на том, что меня бесит каждый его вздох, каждый шаг по квартире.
А потом появилась она. Полина. С идеальным маникюром и томным взглядом. И все. Конец кино. Моя «скала» оказалась кучей песка, которую сдуло первым же сквозняком.
Первую неделю я жила на автомате. Утром — поднять сына, собрать в школу, самой — на работу. В моем Дворце Культуры, памятнике ушедшей эпохи, всегда было спокойно.
Огромные гулкие коридоры, стертый паркет, тяжелые бархатные шторы в актовом зале, пропитанные вековой пылью.
Я включала в наушниках что-нибудь потяжелее и начинала свой ритуал: ведро, тряпка, швабра. Вода в ведре быстро становилась бурой.
Я драила мраморные лестницы, оттирала следы от ботинок, смывала грязь. И с каждым движением швабры мне казалось, что я отмываю не пол, а собственную жизнь.
Из-за спины меня окликнула Зоя Павловна, наш худрук, женщина неопределенного возраста, которая вечно поджимала губы и вздыхала так, будто у нее только что угнали машину:
– Варвара! Там в третьем кабинете опять батарея потекла. Вызови сантехника, будь добра. И побыстрее, у нас вечером кружок макраме.
– Я уборщица, Зоя Павловна, а не диспетчер. Телефон знаете, вот и вызывайте.
– Какая ты дерзкая сегодня, Варвара!
– Не сегодня, а всегда. А за текущие батареи спасибо скажите вашему директору, который на ремонт зажал.
Я развернулась и пошла дальше, оставляя ее с открытым ртом. Хватит. Натерпелась. Больше никому не позволю на себе ездить. Ни мужу-предателю, ни начальству.
Вечером, придя домой, я достала все Юркины квитанции, выписки по кредитам, ипотечный договор. Цифры плясали перед глазами. Ежемесячный платеж был почти равен моей зарплате.
Я села на кухне и впервые за неделю закурила. Дешевая вонючая сигарета. Я не курила лет десять. Дым едким комком встал в горле. Надо что-то делать. Надо выживать.
Я решила, что старыми методами — одной работой — тут не справиться. Нужно было заставить Юрку платить. Не ради себя — ради сына. Я позвонила его матери, Тамаре Игнатьевне.
– Здравствуйте, мама.
Она сразу запричитала в трубку:
– Варенька, деточка, слышала я все. Идиот он, Юрка мой, идиот. Как же так можно? Семью бросить…
– Вот и я о том же, Тамара Игнатьевна. Мне бы с ним связаться. Он на алименты подавать собирается или думает, что мы с Данькой воздухом питаться будем?
– Ох, не знаю, Варенька. Он мне звонил один раз, с чужого номера. Сказал, что в Калининграде они, что все хорошо, работу ищет. Говорит, не звони ему пока, не ищи. Устроится — сам объявится.
Я аж задохнулась от такой наглости.
– В Калининграде? Какой, к черту, Калининград, когда он всю жизнь про юг и Сочи талдычил?! А мы тут как? Ипотеку кто платить будет? Банку все равно, устроился он или нет! У них график!
– Я поговорю с ним, деточка, обязательно поговорю! Непутевый он у меня, прости его, дурака. Ты держись там. Я тебе на днях денежку завезу, на первое время.
Я повесила трубку с тяжелым сердцем. Вроде и посочувствовала, и помочь обещала, а на душе скребли кошки. Что-то было не так. Моя свекровь произнесла это слишком уж сладко, и я сразу почуяла неладное — я вообще привыкла никому не верить на слово. Внутри всё так и зудело: здесь какой-то подвох.
Подвох вскрылся через две недели. Денег Тамара Игнатьевна, конечно, не привезла. Зато позвонила сама, и теперь её голос звучал совсем другим тоном, жестко и холодно:
– Варвара, я хочу, чтобы ты поняла. Юра — мой единственный сын. Я всю жизнь на него положила. И я не позволю ему пропасть.
Я опешила.
– Где пропасть, Тамара Игнатьевна? Мы с ним эту жизнь вместе строили!
Она вдруг взвизгнула:
– Это ты его довела! Своей хабалистостью, своими вечными претензиями! Мужчине вдохновение нужно, а ты его только пилила день и ночь! Он с тобой совсем зачах! Он заслуживает счастья!
– Счастья? За наш счет? За счет собственного сына?
– А ты знала, на что шла, когда замуж за него выходила! Он человек ранимый, творческий!
Я слушала этот бред и не верила своим ушам. Вдруг меня осенило:
– Тамара Игнатьевна, где деньги, которые вы ему дали? Это ведь вы ему на билет и на первое время подкинули, да?
В трубке повисла пауза. Наконец она произнесла враждебно и отстраненно:
– Да, я. Я продала бабушкино кольцо и все отдала ему. Чтобы он смог начать все заново. Подальше от тебя. Потому что ты его только на дно тянешь. А я своему сыну желаю только добра. Так что отстань от него. Он тебе ничего не должен.
Она бросила трубку. Я осталась стоять с телефоном в руке посреди своей убогой кухни. Предательство. Не от Юрки. От нее. От женщины, которая называла меня «деточка» и лила крокодиловы слезы. Вот это был удар под дых. Сильнее, чем хлопок входной двери. Я поняла, что я одна. Абсолютно одна. И помощи ждать неоткуда.
Юрка позвонил сам. Поздним вечером, когда Данила уже спал. Номер был незнакомый.
– Варя? Это я.
Он произнес это спокойно, даже как-то умиротворенно. Ни капли вины.
– Надышался? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Да. Знаешь, тут море… Другое совсем. Холодное, серое, но в нем такая мощь. И город… Варя, я тут как будто заново родился.
Он говорил о своих ощущениях, о старых немецких виллах, о брусчатке, о том, как они с Полиной гуляли по набережной. Он не хвастался. Он делился. Будто мы не разведенные враги, а старые приятели. А у меня от его рассказов телефон в ладони взмок и горло перехватило.
– Я рад, что ты позвонил, Юр. Мне как раз нужно было тебе сказать пару ласковых.
– Не надо, Варь. Я знаю, что поступил как сволочь. Но я не мог иначе. Пойми, я один раз живу. Я не могу всю жизнь положить на ипотеку, на завод и на твой борщ. Я бы сдох там. Просто сгнил бы заживо.
– А мы с Данилой? Мы, значит, должны были смотреть, как ты гниешь? Мы для тебя просто обуза?
Он ответил с такой уверенностью, что мне захотелось выть:
– Ты сильная, ты справишься. Ты всегда справлялась. А я — нет. Я слабый. Да, можешь так считать. Но я выбрал жизнь.
Маски были сорваны. Он не был злодеем из фильма. Он был просто слабым, эгоистичным мужиком, который нашел себе удобное оправдание: назвать обычный побег выбором свободы. И то, как спокойно и даже счастливо он считал себя правым, было страшнее любой ссоры.
– Алименты, Юр. Что с алиментами?
– Варя, у меня сейчас ни копейки. Я ищу работу. Как только — так сразу. Честное слово.
– Твое честное слово стоит меньше, чем пачка сигарет, которые я курю. Я подаю в суд.
Он вздохнул:
– Подавай. Это твое право. Все, бывай. Мне идти надо.
Короткие гудки. Я медленно опустила телефон. Не было ни слез, ни крика. Внутри выгорело абсолютно всё. Он не просто ушел. Он вычеркнул нас из своей новой, «настоящей» жизни, будто нас никогда и не было.
Я приняла это. Горько, со скрежетом зубов, но приняла. Злость как-то сама собой прошла. Внутри стало совсем пусто, и мне стало плевать — на него, на его Полину, на всё вокруг.
Я продала его старые инструменты, которые годами пылились на балконе, какие-то удочки, еще какую-то дребедень. Выручила копейки, но это позволило закрыть пару мелких долгов.
Я нашла подработку — мыть по вечерам офис небольшой конторы недалеко от дома.
Каждый месяц я послушно переводила свою половину ипотечного платежа на общую карту, к которой был привязан кредит. Юрка клятвенно обещал докидывать свою часть со случайных заработков, пока не устроится окончательно. Я крутилась как белка в колесе, падала в кровать замертво и просыпалась от звона будильника с одной мыслью: «Еще один день».
Я просто перестала плакать по ночам и вспоминать наши старые кухонные посиделки — надо было как-то жить дальше ради сына. Иногда, глядя на спящего Данилу, я чувствовала укол нежности. Мы — команда. Теперь только мы. И я справлюсь.
Спокойствие было недолгим. Прошло несколько месяцев. Однажды, вернувшись после двойной смены, я нашла в почтовом ящике официальный конверт из банка. Я вскрыла его прямо на лестничной клетке, пальцы плохо слушались.
«Уважаемая Варвара Андреевна! Уведомляем Вас о наличии просроченной задолженности по ипотечному договору №… в размере трех ежемесячных платежей. В случае непогашения указанной суммы в течение 14 дней, Банк будет вынужден начать процедуру взыскания задолженности путем обращения взыскания на предмет залога — двухкомнатную квартиру по адресу…»
Я несколько раз перечитала текст. Три платежа. Юрка вообще ни копейки не закинул с самого отъезда. Мои деньги так и пролежали на карте мертвым грузом, потому что банку нужен был весь платеж, а не мои жалкие гроши. А я, дура, даже в приложение банка не заглядывала, верила на слово. Думала, раз обещала эта скотина, значит, платит.
Я стояла у обшарпанной стены своего подъезда, сжимая в руке этот белый листок.
Это было только начало. Он не просто ушел и бросил нас. Он, улетая в свою красивую жизнь, сломал всё, что у нас оставалось.
И теперь этот хрупкий мир рушился, погребая меня под обломками. Никакой победы не получилось. Я просто стояла в темном подъезде, выла в кулак и понимала, что вся моя жизнь окончательно развалилась.