1. Текст.
Марина Цветаева
Куст
1
Что нужно кусту от меня?
Не речи ж! Не доли собачьей
Моей человечьей, кляня
Которую — голову прячу
В него же (седей — день от дня!).
Сей мощи, и плещи, и гущи —
Что нужно кусту — от меня?
Имущему — от неимущей!
А нужно! иначе б не шёл
Мне в очи, и в мысли, и в уши.
Не нужно б — тогда бы не цвёл
Мне прямо в разверстую душу,
Что только кустом не пуста:
Окном моих всех захолустий!
Что, полная чаша куста,
Находишь на сем — месте пусте?
Чего не видал (на ветвях
Твоих — хоть бы лист одинаков!)
В моих преткновения пнях,
Сплошных препинания знаках?
Чего не слыхал (на ветвях
Молва не рождается в муках!),
В моих преткновения пнях,
Сплошных препинания звуках?
Да вот и сейчас, словарю
Придавши бессмертную силу, —
Да разве я то говорю,
Что знала, пока не раскрыла
Рта, знала ещё на черте
Губ, той — за которой осколки…
И снова, во всей полноте,
Знать буду, как только умолкну.
2
А мне от куста — не шуми
Минуточку, мир человечий! —
А мне от куста — тишины:
Той, — между молчаньем и речью.
Той, — можешь — ничем, можешь — всем
Назвать: глубока, неизбывна.
Невнятности! наших поэм
Посмертных — невнятицы дивной.
Невнятицы старых садов,
Невнятицы музыки новой,
Невнятицы первых слогов,
Невнятицы Фауста Второго.
Той — до всего, после всего.
Гул множеств, идущих на форум.
Ну — шума ушного того,
Всё соединилось в котором.
Как будто бы все кувшины
Востока — на лобное всхолмье.
Такой от куста тишины,
Полнее не выразишь: полной.
1934.08.20.
2. Всё в мире можно представить как отношение субъекта и объекта. Но дело именно субъекта, что выбрать в качестве объекта, на что направить свою пронзительную нравственность. И дело объекта — тот, кому он будет навязывать свою объектность.
В конце концов, окажется, что и субъект, то есть деятель и познаватель, не совсем лишь субъект, а частию также и объект, если ему лично можно что-то навязать извне или хотя бы бесстыдно помозолить ему глаза; и объект, то есть предмет, над которым совершают действия и который подвергают познанию, не совсем объект, но частию также и субъект, способный вызывать не только ласковую радость, но также и поэтические кошмары...
Я знаю —
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гете!
В. В. Маяковский. Облако в штанах. 1915.
Но тогда как представить отношение чего-то субъект-объектного с чем-то объект-субъектным? В речи — только так, что субъектность или объектность стоит на первом месте в этих сложных словах, а в реальности так, что в субъект-объектном преобладает субъект и, стало быть, акцент стоит на субъекте, а в объект-субъектном преобладает объект и, стало быть, акцент стоит на объекте.
И вот эти две двойки начинают взаимодействовать. Что из этого получается?
3. В первой части стихотворения рассматривается отношение куста к лирической героине, в которой можно увидеть, хотя и не обязательно, саму поэтессу, Марину Ивановну Цветаеву (1892.10.08, г. Москва, Российская империя — 1941.08.31, г. Елабуга, СССР).
Во второй части рассматривается отношение лирической героини к кусту, в каковом отношении можно наблюдать признаки сумасшествия лирической героини, но лучше закрыть на них глаза, это, скорее, «ложные друзья переводчика» с поэтического языка на язык смыслов, чем синдром злостно-сумасшедшего вегана, решившего по-слоновьи питаться ветками и кустами и потому присматривающегося к будущему корму.
4. Можно считать выбор куста в качестве поэтического предмета вполне случайным выбором. Более того, с такой характеристикой можно даже и согласиться. Мы бы лишь пояснили, что в мировой поэзии что только ни побывало в качестве предмета поэтизации, так что куст — ничуть не новелла для поэзии, хотя у того или иного поэта он может вырасти в его сознании впервые и потому поначалу требовать каких-то обоснований своего генезиса в столь плодородной или закисленной почве поэтической головы.
Наше объяснение, а вместе с тем и агрикультурное укоренение куста в творчестве М. И. Цветаевой, таково, что поэтесса в ту пору, если не во всю свою жизнь, не то что испытывала, а безраздельно пребывала в столь полном одиночестве, что всякое обращение вовне было для неё тождественно любому другому. Когда ты атом, а вокруг пустота, встреча с чуждым вовне всегда прежде всего — встреча с чуждым и лишь потом чуждое обретает какое-то качество, подвластное чуждости и определяемое чуждостью. Такая случайность — не новость в поэзии, хотя не обязательно она детерминирована чуждостью.
У А. А. Фета (урожд. Шеншин, 1820.12.05, усадьба Новосёлки, Мценский уезд, Орловская губерния, Российская Империя — 1892.12.03, г. Москва, Российская Империя) читаем («Как ясность безоблачной ночи...», 1862):
Как ясность безоблачной ночи,
Как юно-нетленные звёзды,
Твои загораются очи
Всесильным, таинственным счастьем.
И всё, что лучом их случайным
Далёко иль близко объято,
Блаженством овеяно тайным —
И люди, и звери, и скалы.
Видим, что тут, напротив, счастливый взгляд дарит блаженство всему, на что случайно он упадёт, по чему даже только скользнёт. Несомненна поэтически выверенная божественная сила взгляда. У М. И. Цветаевой с кустом не так, как у лирической героини А. А. Фета с «людьми, зверьми и скальми», ну на то они и разные поэты — Афанасий Афанасьевич Фет и Марина Ивановна Цветаева.
Приступим же к смысловому комментированию поэтической речи.
5. Первая и вторая строфы...
Что нужно кусту от меня?
Не речи ж! Не доли собачьей
Моей человечьей, кляня
Которую — голову прячу
В него же (седей — день от дня!).
Сей мощи, и плещи, и гущи —
Что нужно кусту — от меня?
Имущему — от неимущей!
Лирическая героиня (субъект-объект) недоумевает от притязаний на неё куста (объект-субъекта), ведь она (субъект-объект) осознаёт себя в полноте беспомощной объектности, остатков субъектности хватает только на то, чтобы клясть свою вполне собачью человечью долю… И лирическая героиня сама находит если не утешение, то забытьё от кошмара жизни в цветущем кусте, в котором прячет свою седеющую день ото дня голову. И лирическая героиня спрашивает со дна своей нищеты:
Что нужно кусту — от меня?
Имущему — от неимущей!
6. Третья строфа...
А нужно! иначе б не шёл
Мне в очи, и в мысли, и в уши.
Не нужно б — тогда бы не цвёл
Мне прямо в разверстую душу…
(1) Вещь может пребывать в потоке вещей, никак из них не выделяясь. Но тогда она и незаметна.
(2) На стадии обретения идеи вещь уже отделяется от других вещей и пребывает в сущем своеобразии.
(3) На стадии осознания внутреннего (самосознания) вещь просвечивает своё тело рефлексией.
(4) На стадии осознания внешнего вещь впервые становится воспринимаемой извне, другой вещью, носительницей такого внешнего осознания.
(5) Но только на стадии полноты понимания вещи внешним субъектом вещь обретает имя.
Написанное сейчас — не более, чем схематичное изложение «Философии имени» (1927) Алексея Фёдоровича Лосева (1893.09.23, г. Новочеркасск, Российская Империя — 1988.05.24, г. Москва, СССР).
«Имя вещи есть сама вещь, хотя вещь не есть имя». Имя — это явление сущности, энергия, которая делает скрытое содержание явным для познания. Более того, категорически убедительным для познания, гарантирующим полную неотвратимость понимания.
С такой артподготовкой мы легко поймём, что куст обрёл своё имя и идёт в очи, и в мысли, и в уши. Цветёт в разверстую душу. Сознание беспомощно перед такой проламывающей всё силой.
7. Четвёртая строфа...
Что только кустом не пуста:
Окном моих всех захолустий!
Что, полная чаша куста,
Находишь на сем — месте пусте?
Строфа логически делима на две части.
Что только кустом не пуста:
Окном моих всех захолустий!
И если куст со своими сущностью, явлением, именем и пониманием весьма содержателен, то орган восприятия куста, душа, без него совершенно пуст. Орган восприятия куста — душа, сама по себе она — окно захолустий, простое откровение никчёмной мусорной нищеты.
И вторая часть строфы.
Что, полная чаша куста,
Находишь на сем — месте пусте?
И опять вопрос-недоумение к кусту: что ты ищешь и находишь в этом даже не искривлённом совсем пустом пространстве-времени?
8. Пятая и шестая строфы...
Чего не видал (на ветвях
Твоих — хоть бы лист одинаков!)
В моих преткновения пнях,
Сплошных препинания знаках?
Чего не слыхал (на ветвях
Молва не рождается в муках!),
В моих преткновения пнях,
Сплошных препинания звуках?
Лирическая героиня делает попытки найти в своей пустой поэтической душе хоть какие-то части пустоты, сходные и с кустом и интересные кусту. Но это сравнительно-ценностно резко сниженные части: пни преткновения — сплошные знаки и звуки препинания. Пни в душе— признаки потери, о которые сознание души болезненно спотыкается.
Напротив, сам куст роскошен и разнообразен видом: «на ветвях твоих — хоть бы лист одинаков!» И речь его свободна: «на ветвях молва не рождается в муках!», листья шелестят гармонично.
9. Седьмая и восьмая строфы...
Да вот и сейчас, словарю
Придавши бессмертную силу, —
Да разве я то говорю,
Что знала, пока не раскрыла
Рта, знала ещё на черте
Губ, той — за которой осколки…
И снова, во всей полноте,
Знать буду, как только умолкну.
Едва высказанные, слова бьются и рассыпаются осколками. Стоит их проверить по лексикону, ни одно из них не попадает в своё словарное гнездо. И граница, за которой непременно будет разрушение слов, черта сомкнутых губ. А поскольку знание возвращается с молчанием, то это знание оказывается невыразимым для слов. Не помогут и словари. Нет таких слов.
10. Девятая строфа...
А мне от куста — не шуми
Минуточку, мир человечий! —
А мне от куста — тишины:
Той, — между молчаньем и речью.
С девятой строфы начинается вторая часть стихотворения, а вместе с ней и переход от притязаний куста на поэтессу к требованиям лирической героини (субъект-объекта) к поэтическому предмету (объект-субъекту), то есть кусту.
Но обращение к кусту — не как к внешнему предмету, мёртвому объекту. Куст до того антропоморфизирован в поэтической речи, что он отождествляется с человеческим миром, и такая равносущностность лишний раз подсказывает, что это всё одно: «и люди, и звери, и скалы».
И что же от куста требует лирическая героиня?
«Не шуми...» И итога этого успокоения — «тишины».
Очень своеобразно представлена эта тишина. Что она — не речь, это сразу понятно. Но что она и не молчание — уже интереснее и необычнее. Тишина — это пауза между молчанием и речью. Полное молчание — отрешённое и от речи, и от предваряющей её тишины. Только сдерживаемая речь есть тишина, то есть тишина — результат сознательных усилий, а не сон души.
11. Десятая и одиннадцатая строфы…
Той, — можешь — ничем, можешь — всем
Назвать: глубока, неизбывна.
Невнятности! наших поэм
Посмертных — невнятицы дивной.
Невнятицы старых садов,
Невнятицы музыки новой,
Невнятицы первых слогов,
Невнятицы Фауста Второго.
Толкование тишины, данное по предыдущей строфе подтверждается в этих двух строфах. Безразлично, как тишина будет названа кустом: названа ничем или названа всем. Главное не в этом. Тишина — это не молчание, но и не речь. Тишина — это невысказанное, тишина — это невнятности, то, что остаётся невнятным и потому не может быть внемлемо.
И среди этих невнятиц —
(1) невнятицы посмертных поэм, уже не подлежащих авторскому разъяснению.
Но также
(2) невнятицы старых, неухоженных и заросших, садов.
В контраст старому — новое:
(3) невнятицы музыки новой, к которой ухо ещё не попривыкло и не разобрало её красот и безобразий.
Невнятицы начала:
(4) невнятицы первых слогов, что с речью также бывает, поскольку она не обязана вся сказываться в первых своих слогах, и только она вся ответственна за весь свой смысл.
Невнятицы конца:
(5) невнятицы Фауста Второго.
Данная строка невнятна не только по описываемому в ней содержанию, но она невнятна и по размеру, мастерство поэтессу тут подвело, слог лишний, так что придётся читать «Фуста», «Фаста» или «Фоста». Что же до содержания, то не все находят вторую часть «Фауста» Йоханна Вольфганга фон Гёте (1849.08.28, г. Франкфурт-на-Майне, Священная Римская Империя Германской Нации — 1832.03.22, г. Ваймар, Германский Союз) невнятной. Радостных толкователей ясного смысла второй части трагедии — тьма.
12. Двенадцатая и тринадцатая строфы…
Той — до всего, после всего.
Гул множеств, идущих на форум.
Ну — шума ушного того,
Всё соединилось в котором.
Как будто бы все кувшины
Востока — на лобное всхолмье.
Такой от куста тишины,
Полнее не выразишь: полной.
От разнообразных форм обнаружения тишины под общим грифом всего и ничего, проявившихся в невнятицах, лирическая героиня снова обращается к тишине, но уже в другом обличье: не обличье материи и количества, а в обличье «до всего, после всего», то есть времени. В предыдущих двух строфах тишина представала как невнятная несказанность самих предметов, то здесь хаотический шум представлен как тишина.
Это и
(1) «гул множеств, идущих на форум».
Это и
(2) шум ушной, в котором всё соединилось, перемешалось и осталось не готовым к восприятию, к прослушиванию и прислушиванию.
Это и
(3) метафора гула пустых кувшинов, доступных ветру и вполне, вволю гудящих:
Как будто бы все кувшины
Востока — на лобное всхолмье.
Итог выражения тишины, желаемой от куста, дан в двух последних строках стихотворения:
Такой от куста тишины,
Полнее не выразишь: полной.
13. Жизнь в её частном и общем, монотонном и многозвучном выражении сконцентрирована не в человеке, а в цветущем кусте, который врывается в пустую душу героини. Сама же лирическая героиня ждёт от куста только тишины, человеческий и природный шум — её ранящий. Потому она так заботливо и даже скрупулёзно описывает те роды и виды тишины, которых она хотела бы получить от куста. От куста? Да, от него...
Само столь обширное и столь глубокое обращение к столь случайному предмету, как куст, даже куст цветущий, свидетельствует о неизбывном уже одиночестве, когда душа цепляется хоть за что-нибудь, пусть периферийное и незначительное…
Лирическая героиня на пути к смерти. Жизнь её смертельно утомила и прожгла насквозь. Остались пустота и сознание пустоты.
2026.06.05.