Арестовали самого честного человека в театре.
Михаил Водяной не украл ни рубля. Не взял взятку. Не подписал нужную бумагу. Именно поэтому его и посадили.
В истории советской культуры таких историй немного: когда человек разрушил себя не пороком, а принципиальностью. Когда именно чистая совесть стала поводом для уголовного дела. Водяной — из таких.
Одесситы называли его вторым после Леонида Утёсова. Это не комплимент — это место в иерархии. Утёсов был богом одесской сцены, Водяной — его живым наследником. Широкоплечий, обаятельный, с голосом, который чувствовался в костях, он заполнял зал не просто присутствием — энергией.
В 1970-е годы, когда Одесский театр музыкальной комедии пошёл на реконструкцию, деньги из Москвы выделили. Немалые. Только вот здание никто и не думал трогать — ремонт существовал только в отчётах. Московская комиссия приехала разбираться, куда ушли средства.
На общем собрании актёров чиновники пообещали навести порядок. Голоса звучали уверенно. Атмосфера напоминала ритуал: все знают, что ничего не изменится, но слова произносятся.
И тут встал Водяной.
Он предложил не ремонтировать старое здание, а строить новое. Экономически выгоднее. Архитектурно — честнее. Зал замер. Один из московских чиновников, неожиданно для всех, спросил в ответ: а вы сами готовы этим заняться?
Водяной не успел подумать. Сказал: да.
Через несколько минут его назначили директором театра и руководителем строительного проекта.
Это был момент, когда история пошла не так, как должна была.
Местные чиновники к этому назначению отнеслись без восторга. У них были свои кандидаты. Свои схемы. Свои представления о том, кто должен распоряжаться деньгами на строительство.
К Водяному пришли с уже готовым письмом. Адресованным в Москву. Текст был написан от его имени: дескать, передумал, прошу освободить от должности, нет опыта хозяйственной работы. А вместо себя просит назначить другого — фамилия уже стояла.
Водяной письмо порвал. И выставил людей за дверь.
Те, уходя, сказали: пожалеешь.
Не угрожали в пустоту. Началось методичное давление — бесконечные проверки, комиссии, рейды ОБХСС. Искали нарушения в финансовой отчётности. Ловили на каждой строчке. Водяной, человек сцены, а не бухгалтерии, с каким-то упрямым азартом вникал в каждую цифру, следил за каждым рублём.
Потом попытались подставить.
Пришли люди, представились артельщиками, сказали — возвращаем деньги за невыполненные услуги, наличными. За дверью ждали оперативники. Сцена была разыграна профессионально: конверт, улыбка, протянутая рука.
Водяной нажал кнопку вызова. Вошли главный бухгалтер и кассир — он позаботился об этом заранее, едва почувствовал неладное. Деньги приняли официально. Оприходовали. Оперативникам осталось уйти.
Провокация не сработала.
Строительство завершили. Театр построили. Казалось — победа.
Вечером к нему домой приехал наряд милиции. Арест. СИЗО. Обвинение в растлении несовершеннолетних.
Две шестнадцатилетние школьницы написали заявление: Водяной якобы склонял их к сожительству.
От этой новости у него случился инфаркт. Второй в жизни. Врачи сказали — третьего не переживёт.
Его поместили в камеру к уголовникам, рассчитывая на понятный результат. Расчёт не оправдался. Заключённые встретили народного артиста без враждебности. Более того — именно от них он узнал, что обе девушки из заявления хорошо известны в криминальной среде. Их использовали для подобных целей не первый раз.
Потом случилось неожиданное. На суде одна из них не выдержала. Призналась в оговоре. Судья — и сам запутанный в этом деле — был вынужден отправить дело на доследование.
Тем временем заместитель Водяного и трое сотрудников театра тайно выехали в Москву, чтобы попасть на приём к Генеральному прокурору Александру Рекункову.
Они не успели.
11 сентября 1987 года Михаил Водяной скончался в следственном изоляторе Одессы. Сердце не выдержало. Ему было 62 года.
Коллеги всё-таки добрались до Рекункова. Тот обещал разобраться. Через несколько месяцев его самого сняли с должности. Дело Водяного осталось висеть в воздухе.
Одесса плакала. Не по-советски, официально — по-настоящему, как плачут за человеком, которого все знали. На собранные горожанами деньги поставили памятник. На доме, где он жил, появилась мемориальная доска. Театр, который он построил своими руками, назвали его именем.
Виновные не понесли наказания.
И вот тут история задаёт вопрос, на который у неё нет ответа. Если бы Водяной подписал то письмо. Если бы отдал директорское кресло нужному человеку. Если бы промолчал на том собрании.
Он остался бы жив.
Но тогда это был бы уже не Водяной. Потому что именно отказ молчать и отдавать — и было то, из чего он состоял.
Театр, носящий его имя, до сих пор стоит в Одессе. Тот самый — построенный вопреки, на деньги, за которые его и уничтожили. Здание пережило своего создателя. Как, впрочем, и тех, кто его убил — молча, бумажками, по всем правилам советского делопроизводства.