Утро было хмурым. Не в том смысле, что мы проснулись с тяжелой головой (хотя кое-кто — да, имена называть не буду, они сами знают), а в том смысле, что небо над Дивеево решило прикинуться ноябрем. Низкие серые облака висели так, будто кто-то забыл их поднять повыше. Но паломническая программа неумолима: нас ждала Святая Канавка.
25 ноября 1825 года — запишите эту дату в свой внутренний календарь чудес — Богородица явилась преподобному Серафиму и сказала примерно следующее: «Оснуй тут Мельничную общину и обнеси её канавой с валом». Не забором из профнастила, не шлагбаумом с охраной, а именно канавой. Земляной канавой. И добавила, что копать её должны только сёстры, а миряне могут помогать таскать землю и насыпать вал. Серафим, как человек послушный, тут же велел рыть. И сам объяснил, что Канавка эта — до небес высока и будет стеной и защитой от антихриста.
Задумайтесь: простая земляная канавка, выкопанная монахинями по благословению святого старца, — и она «до небес высока». Никаких тебе лазерных установок, только молитва и труд. И обещание, которое батюшка Серафим оставил нам, грешным: «Кто Канавку эту с молитвой пройдет да полтораста «Богородиц» прочтет, тому всё тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев!»
Шаг за шагом, перебирая четки или просто загибая пальцы, читаем «Богородице Дево, радуйся». Честно скажу: стопятьдесят раз повторить одну и ту же молитву — это тот еще челлендж. Мысль то и дело норовит ускакать в сторону: «А выключил ли я утюг?», «А не пора ли обедать?», «А что там с кредитом, который я оставил незнакомой даме?». Но возвращаешь её обратно, и снова: «Богородице Дево, радуйся…» И постепенно, где-то между пятидесятым и семидесятым разом, что-то внутри затихает. Перестают ныть ноги, перестает бурчать желудок, и ты вдруг понимаешь: да, вот он — и Афон, и Иерусалим, и Киев. В одной канавке. И это не метафора, это просто факт, который почему-то становится очевидным именно здесь.
Мы прошли. Хмурое утро осталось за спиной, а впереди, казалось бы, день пошел на убыль. Ан нет. У людей чудесных он только начинался.
Нас ожидал великий крестный ход во имя Прославления Великого Святого Чудотворца Земли Русской — преподобного Серафима Саровского. Мы набрались энтузиазма, сил космических и радости от встреч, и вышли в сторону славного града Сарова — того самого, семью печатями закрытого, сургучом замазанного, для иноземных чел невидимого. По асфальтовой тропе мы шли больше часа. Всё было бы хорошо, если бы не кофта махеровая на вашем покорном летописце. Солнышко, еще утром прятавшееся за тучами, вдруг решило, что пора жарить. И я тек. Я тек ручьями, реками, водопадами. Махер — это вообще не ткань, это персональная сауна, которую ты носишь с собой.
Но вот впереди показалась процессия. Тысячи паломников шли нам навстречу песнями и молитвами. Впереди — стар и млад с хоругвями, за ними — богатыри русские, несущие раку с мощами Батюшки Серафима. Мы встали в строй торжественный и пошли обратно в сторону монастырскую, прославляя Великого Батюшку.
И тут небо решило, что спецэффектов в этом шоу должно быть больше.
Как говорится, Бог дает испытания только в них нуждающимся. Тучи сгустились минуты за две. Небо перед крестным ходом стало чернильно-черным. Не метафорически, а вот прямо таким, знаете, цветом, каким рисуют апокалипсис на древних фресках. Молнии разрезали небосвод со всех сторон — слева, справа, над головой, кажется, даже где-то под ногами. Гром бил такой, что земля дрожала. А потом рухнула стена дождя. Не дождик, не ливень — именно стена. Она хотела сбить с ног всех идущих.
Но молитва не прекращалась. Ни на секунду. Люди лишь опустили головы, чтобы струи не заливали глаза, и шли. Шли вместе с мощами любимого Батюшки Серафима в его последнюю обитель. Кто-то в дождевиках, кто-то под зонтами, кто-то накрывшись полиэтиленом. Наша братия раскинулась по всему ходу, потеряв друг друга в этом море мокрых, но счастливых лиц.
Ближе к Дивеево небосвод был уже чист. Проводив крестный ход в монастырь, мы устремились в наш импровизированный лес — выжимать лапти, трусы, кафтаны. Утром нас ждала исповедь, а вечер предвещал еще много событий.
И вечер не подвел.
Кто дремал, кто письма писал на родину — как вдруг из купальни выскочил Алексий и закричал голосом, который мог бы разбудить и святого: «Братцы, монастырь-то светится!!!»
Нет, не так. МОНАСТЫРЬ СВЕТИЛСЯ. Храм сиял в ночной тиши так, будто сам Всевышний направлял огни на купола и могущественные стены церквей, келий и часовен. Золото куполов, подсвеченное прожекторами, плыло в темноте, как видение из другого мира. Белые стены собора казались вырезанными из лунного света. Перехватывало душу от красот, что во тьме стояли исполинами, одним видом своим даря надежду, умиротворение и радость. Мы фотографировали, и каждый кадр казался открыткой из рая. Честное слово, если бы в тот момент над Троицким собором пролетел ангел с огненным мечом, я бы только кивнул: «Ну да, логично».
Утром мы отправились принять Святых Христовых Таин в День Прославления Великого Святого Чудотворца Земли Русской — преподобного Серафима Саровского. Места у оград близ бояр да священнослужителей заняли до рассвета. А к моменту службы крестьян, дворян и иных чинов Империи набилось так, что сдавили они покорных слуг ваших ко ограде, держать которую были приставлены казаки донские и омоновцы московские. Всех чинов церковных на службе были священнослужители — и московские, и донские, и заморские.
Люду набралось на площади, словно в утреннюю смуту. Помяв, потолкав да потрогав нас, люд после Причастия расходился по машинам да разъезжался за тридевять земель от мест святых — грешить и добро делать братьям да недругам.
Мы же вдевятером — да-да, вместе с нашей сестрой во Христе, которая всю поездку терпела наше общество с ангельским смирением, — забрались в одну машину и обколесили все источники чудотворные. Окунались и водицу испивали, избавляясь от всех хворей, напастей и бед. Ледяная вода, крещенский восторг, визг (не только сестры, но и кое-кого из братьев — называть не буду, у меня совесть есть) и ощущение, что ты заново родился, но в очень холодной купели.
В сей же прекрасный Первоавгустовский вечер ожидало не менее масштабное, чем Святое Причастие, событие: разговение.
Обойдя все лавки мясные местные да палати торговые, пришло время к трапезе готовиться.. А украшал ту столешницу бутыль — в половину меня ростом и весом с хорошего поросенка, с живой водой с родины нашей, на узкоглазых корнях настоянной. То есть на женьшене.
Кушать было некогда, ибо Алексей наливал, пока последние испить не успевали. В те минуты жить не хотелось — женьшень поглощал все органы чувств своим запахом, а спирт растворял сознание и силы. После чинного ужина, когда некоторые братья легли спать, сформировалась некая группировка неутомимых варягов, желающих испить горящих финских напитков. Тихо, на цыпочках, они отправились втихую употреблять в келью свою.
До встречи, дорогой читатель впереди еще много интересного...