О том, что птицы поют для всех.
Шел очередной концерт клубной самодеятельности. Семья Рыжовых - дед, мать и трое детей - спели под баян старинную казачью песню. Хлопали им громко, долго. Дед даже прослезился.
Паша сама не пела. Похрипывал голос. Она за кулисами готовила своих девчонок. Волновалась, поглядывала в зал. Тогда Паша и увидела ее. Длинное белое лицо с закрытыми глазами. Черный платок, плотно завязанный под горло. Черная безрукавка, надетая на темно-коричневое платье. Пожилая женщина сидела в самом конце зала на приставленном стульчике.
- Прасковья Матвеевна, что с вами? Вы прямо побледнели, - спросила шустренькая Люся.
- Вы не знаете, кто это? - спросила Паша. А губы беззвучно зашептали молитву.
- Нет! - пожали плечами девочки.
- Страшно, - сказала кудрявая Галя. - Она как смерть. Страшно смотреть. Кажется, умрет, прямо сейчас.
- Горе у женщины. Большое горе. Так и не оправилась. Муж и три сына на войне погибли, - отозвалась Любовь Петровна, незаменимый концертмейстер. - Я знаю, потому что она по матери родственница моя. Троюродная сестра получается. Ее Клава зовут. В клуб первый раз пришла. В школе сторожем работает. А все остальное время больше дома сидит. На фотографии смотрит.
Паша задумалась.
- Девочки! - обернулась она к своим вокалисткам. - Давайте в конце «Катюшу» грянем! Дядя Володя!
Одноногий баянист дядя Володя степенно опустил веки и кивнул головой. Он был согласен. Девчонки тоже воодушевились.
Эх, хороша была «Катюша»! Нарядные платки на плечах заиграли. Девушки приосанились. Звонкие девичьи голоса полетели как ласточки в самое небо. Весь зал подпевал.
А Паша смотрела на Клавдию. На втором куплете она открыла глаза, а на третьем слёзы тоненькой струйкой полились по щекам. Паша тихонько двинулась к ней. Девочки вышли второй раз на поклон, а Паша уже обнимала Клавдию, что-то шептала ей на ушко и слегка покачивала, будто младенца в колыбельке.
Концерт окончился. В кабинете Игната Ивановича накрыли для артистов стол с чаем, пирожками и осенними яблочками. Паши все не было. Хриплым, долго молчавшим голосом Клавдия рассказывала ей всю свою жизнь. А Паша периодически говорила: «Помоги, Господи!» А сама думала: «Где бы поисповедоваться? Мне, Клавдии, всем вокруг меня?»
Любовь Петровна заглянула в зал и перекрестилась. Как-то само собой получилось. Родное привычное движение, забытое в юности. От него вдруг стало грустно, а потом тепло.
О том, что не все птицы летают вдвоем.
Зимой шестидесятого года заболела у Паши нога. Стала она ее тянуть больше, чем обычно. А иногда ступня огнем горела.
Истопник дядя Семен как-то увидел, как Паша растирает ногу и морщится. Принес ей растирку, на пчелах настоянную. А еще он всячески старался ее подкормить. То сахарок, то орешки, то кусочек соленого сала.
- Хорошая девушка, красивая, работящая, голосистая, добрая, - говорил он Игнату Ивановичу.
- Золотой мой кадр, - вздыхал завклубом.
- Ты знаешь, а ведь она моему Мишке очень нравится. Говорит, женюсь. Ничего, что она калечка. У Мишки вон тоже пальцев на ноге нет - осколком срезало. И контузия. Ухо одно не слышит.
- Это с Пашей самой надо говорить, - растерялся Игнат Иванович.
Семен Андреевич принял его слова за успешное начало сватовства, и в воскресенье с Мишкой они пришли к Паше свататься.
Паша со своей ученицей Тасей подбирали наряд для выступления. Из старого городского покрывала для кресла, с кистями, замечательное платье могло получиться. Серо-голубое, с жемчужным проблеском. А Тася у нас - по романсам. По фольклору тоже. Но романс соло - это нечто особенное. Паша учила ее правильно дышать во время пения. А Тасечка - беленькая, с серыми глазками. Ей такая ткань очень пойдет. И кружевную шаль бы на плечи… Вот бы Господь послал…
Игнат Иванович позвал Пашу в кабинет, а сам вышел. Она недоумённо проводила его взглядом. У стола стоял пунцовый Миша - хоть и немного кудлатый, но вполне симпатичный. Паша знала его уже года два. Он работал на грузовике и иногда заезжал в их клуб. Однажды привез кирпичи для котельной. У Миши дрожали руки, сжимающие кепку. Слова сказать не мог.
Тогда Семен Андреевич откашлялся по-стариковски и нараспев сказал:
- Пашенька, душа моя! Михаил хочет сказать, что любит тебя больше жизни. Замуж зовет. Обижать не будет. Дом у него справный. От отца остался. Маменька тоже преставилась. Сестры к мужьям переехали. Будешь сама себе хозяйка.
Паша с полминутки смотрела на Михаила во все глаза и села на стул.
- У меня щенок есть черный. Тяпа, - вдруг сказал окончательно смущенный Миша.
Паша слегка улыбнулась, вздохнула, села на стул и закрыла лицо руками.
- Девонька, ты что? Плачешь? - озаботился Семен Андреевич.
Паша медленно отняла руки от лица. Слез не было. Лицо горело, а в глазах бушевала стихия.
- Прости меня, Мишенька. И ты, дядя Семен, прости. Не могу я замуж идти. Ты, Мишенька, можешь только братом мне стать. Я Господу отдана. Его одного люблю. Я - Божья. Скажешь, сумасшедшая твоя симпатия?
- Не скажу, - вдруг твердо сказал расстроенный, но не сломленный Миша после небольшой паузы.
- Черницей моя прабабка была. Как мужа похоронила, в монастырь пошла на Оку. Там и померла. За всех молилась. Может, поэтому у нас в роду ни один младенчиком не умер, не погиб. В каждой семье умирали, особенно в голод. У нас - нет, - поведал Семен Андреевич.
Миша обвел взглядом комнату и сцепил зубы, наверное, чтобы не сказать ничего лишнего. И он сел. Не сел, плюхнулся на стул у двери и опустил голову. Молчание, тяжелое раненое молчание. Паше мучительно хотелось подойти к нему и погладить его непослушные вихры. Приласкать как ребенка. Утешить в крушении его надежд и поселить другие надежды. Нельзя. «Господи! Господи! Пожалуйста, приди в его сердце!» - взмолилось Пашино сердечко.
Михаил поднял голову с влажными глазами и вдруг нежно попросил:
- Спой, Пашенька, спой!
Паша встала, одернула платье, посмотрела на восточный угол, перекрестилась, поклонилась, и полилось:
- Иже Херувимы…
Взволнованный Игнат Иванович вернулся на звук Пашиного голоса. Он стоял в дверном проеме и слушал. Его длинные руки ходили ходуном от избытка чувств.
После пения повисла тишина, только листопад с ветром настойчиво стучались в окно.
Миша встал, подошел к столу. Наконец-то он отложил смятую кепку. Завернутая в полотно вязаная пуховая шаль перетекла к нему в руки.
- Пашенька, я тебе… Как сестре… Возьми, пожалуйста.
Паша трепетно приняла подарок, грустно улыбнулась, поклонилась и ушла в свою каморку.
- Все правильно. Будет о тебе молиться, - кивнул вслед Паше Семен Андреевич.
Миша ничего не сказал, только засуетился, засобирался. Нужно было что-то делать, а то слёзы на подходе.
О том, как найти дорогу в Небе.
- Прасковья! Прасковья! Ты тут?
Паша с трудом села в постели и посмотрела на будильник. Четыре двадцать утра.
- Прасковья!
Голос был громкий, мужской, незнакомый.
- Я тут. Что случилось? - спросила она через дверь одеваясь.
- Посылку от Евдокии Федоровны привез. Прости, красавица, что рано. У меня поезд через час. Надо дальше ехать.
Сегодня Паша ночевала в клубе, и в ее каморку ввалился крупный мужчина с обветренным загорелым лицом. Ввалился так, что места в каморке совсем не осталось. Он поставил на стул ящик, улыбнулся в полный рот и сказал:
- Правда, красавица… На словах велено передать, что вас очень любят. И от Петра Ефимовича поклон.
Мужчина снова улыбнулся, глядя на Пашину растерянность, кивнул и ушел.
Крепкий деревянный ящик сверху был накрыт мешковиной. Паша потянула ее, и сразу запахло чем-то необычным, сладким, пряным. Ящик был забит неизвестными сушеными фруктами. Бывалый в гражданскую войну в Азии Игнат Иванович потом опознает инжир и хурму. А под ними завернутая в платок старая книга и письмо.
Округлый аккуратный почерк тети Евдокии был для Паши родным. Она даже всплакнула, так соскучилась. Евдокия сначала поздравила свою названную дочь с тридцатилетием. Нажелала всяческих благ. Прежде всего - смирения и терпения перед Богом.
После войны Евдокия поехала за мужем в Ташкент. Командир позвал Петра за собой, когда получил назначение в руководящий состав танкового училища. А каждому командиру нужен хороший старшина. И вот теперь срок вышел. Надо уже на пенсию выходить. И Пётр с Евдокией собираются возвращаться в родные места. Дом их сохранился. Так что через год, если Господу будет угодно, они увидятся.
А самое главное было в конце: «Дитятко мое ненаглядное! Господь по бесконечной Милости Своей послал нам утешение. Я продолжаю трудиться здесь в госпитале. Местным жителям тоже помогаем. Сильную травму получил один дедушка Юсуф. Мы его прооперировали. Я выхаживала. Он увидел, что я иногда и на работе молюсь. Попросил сына. И тот принес книгу, которая у них в доме хранилась почти пятьдесят лет. Вещи убитого белого офицера остались. Эта книга - Святое Евангелие. Читай, лапушка. И храм действующий ищи. Некоторые в селах потихоньку открываются. Помолись и ищи».
Паша осторожно, затаив дыхание, развернула платок. Книга была ветхая. Видно, что много ее читали. На обложке - 1898 год. Паша открыла наугад и прочла: «Имейте веру Божию, ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет» (Евангелие от Марка, глава 11, стих 23).
Паша прикрыла Книгу и разрыдалась по-настоящему. Каким-то непостижимым образом в ее памяти встали одновременно события детства и вся последующая жизнь. Мама, папа, братья, сестра, певучая Маруся. Тетя Евдокия, дядя Петя, их сыновья. Война, госпиталь, отец Иоанн, военврач Николай Николаевич. Раненые, которым пела. Умирающие, которым пыталась дать последнее утешение. Клуб, Игнат Иванович, художник Тихон с раненой душой, Клавдия, Миша с дедушкой. Много девочек и двое парнишек, которых она научила петь. Все люди, о которых возносила молитву.
Все эти люди, эти образы будто занимали свои места в каморке. Они все прибывали и прибывали, и скоро Паше стало нечем дышать. Она открыла окно, и ей на лицо упали первые снежинки. Она вдохнула полной грудью и улыбнулась. Паша поняла, что осилит свою жизнь. Как бы трудно ни было. С Господом возможно все.
Она закрыла окно, села и не могла оторвать глаз от Евангелия. Паша погладила шершавый переплет. Оказалось, что он теплый. Паша перекрестилась. И вдруг стало хорошо-хорошо. Радость после возвращения из дальнего странствия. Наконец-то она дома.
О том, как для птиц открывается Небо.
Игнат Иванович умер на рассвете. Зашли за ним часов в девять, когда он в клубе не появился. А у него еще руки теплые.
Паша не плакала. Она печально смотрела на похороны своими небесными глазами и вспоминала отца Иоанна в госпитале. «Со святыми упокой…» А дальше? Она забыла слова, которые хрипло пел батюшка над каждым умершим. Херувимскую песнь помнила, а эту молитву нет.
Хорошо сказал об Игнате Ивановиче секретарь райкома. Все, кто воевал, - это одно духовное братство. Жаль, что не о Господе братство.
Паша стояла над могилой и смотрела не вниз, а вверх. И в отличие от всех остальных женщин, на голове она имела белую косынку, а никак не черную. На нее оглядывались.
Потом были поминки в клубе, и две шумные женщины, выпив принесенного с собой самогона, сказали Паше:
- Кончилась твоя власть, Прасковья. Теперь погонит тебя новый заведующий. А то развели тут разврат. Что, думаешь, не знаем, чем ты с покойным Игнатом занималась? Прямо в клубе ее поселил! Чтоб далеко не бегать! Надо было жаловаться! Выгнали бы его, и партбилет отняли! И тебя поганой метлой!
Одна из женщин Пелагея Ильинична, пенсионерка, дожевала картофелину и добавила:
- Но поёшь знатно. Может, далеко не выгонят. Так, на выселки.
Паша выслушала их, совершенно не смутилась и сказала совершенно искренне:
- Очень я любила Игната Ивановича. И люблю. Был он мне как отец родной. Даже просватать пытался за хорошего человека. Да вот только не пошла я замуж. Буду свое девство для Господа хранить. Сколько той нашей земной жизни? Быстро кончится. А там… жизнь вечная…
Женщины оцепенели, даже вилки побросали. Очень уж не похожа была Паша ни на кого другого. И речью, и взглядом, и видом. Застыдились.
А Паша громко произнесла:
- Можно любимую песню нашего Игната Ивановича спеть?
Народ за столом оживился, одобрил. Паша встала и запела:
- Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч…
Все стали потихоньку подпевать. А баянист Владимир Петрович принес свой баян. Дальше - пели. Никто не плакал. Было грустно и светло.
На следующий день пришла Прасковья на кладбище. Бурая земля вперемешку с рыжей глиной была засыпана цветами и венками. Паша из трех веточек крест изобразила. Постояла и тихонько запела: «Со святыми упокой…» Только на мотив «Баю, баюшки, баю…» Ничего другого не придумала. И вдруг слышит - рядом кто-то поет как надо, по-церковному:
- Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная.
Паша перекрестилась и обмерла от счастья. У соседней могилы стоял парнишка лет шестнадцати и смотрел на Пашу во все глаза.
- Ты откуда это знаешь? - вырвалось у Паши.
- Я - сын священника, отца Николая. Младший сын. Лев меня зовут. Завтра годовщина смерти бабушки. А сами мы из Саратова. Вот, хочет батюшка храм тут у вас восстановить. Он тут родился. Маленьким уехал. Давайте я вас с батюшкой познакомлю.
Прасковья трепетно перекрестилась и пошла за парнем по извилистой кладбищенской тропе, что выходила к другой дороге. А потом они пешком шли километра два через станцию.
В покосившемся бревенчатом доме на крыльце сидела худенькая женщина с совершенно седыми волосами. Вот только лицо было удивительно молодым для таких белых волос.
- Мама, - сказал Лев. - Я женщину встретил верующую. Она поет. Надо с батюшкой ее познакомить.
- Матушка Надежда, - представилась женщина тихим больным свистящим голосом.
- Прасковья. Параскева, - представилась Паша и пошла за матушкой в дальнюю комнату. Там за столом сидел отец Николай. Он обернулся на робкие шаги женщин и замер, глядя в лицо Параскеве.
- Батюшка, благословите, - склонилась она.
И что-то случилось. Время замерло. Оно заблудилось в теплом сердечном веянии, которое вдруг выплеснулось наружу. Любовь пришла туда, где любви уже было много.
Легкие длинные пальцы легли на Пашину голову и взволнованный глубокий мужской голос произнес:
- Господь благословит… Слава Богу! Слава Богу!
О том, что райские птицы поют и на земле.
- Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! - вдохновенно пела Параскева.
Ей было уже пятьдесят. И уже семнадцать лет она на клиросе. И Господь давал ей голос и силы.
Пела Параскева и на морозе, и на сквозняке, когда в храме только три стены возвели, а надо было петь Рождество Христово. Пела, когда все повально вирусом болели. Пела, когда в храм ворвался незнакомый пьяный мужик и грозил ножом батюшке и прихожанам, а потом плакал у иконы Пресвятой Богородицы и бился головой об пол. Пела, когда помещение храма то забирали, то возвращали. Пела, когда приходилось скитаться по крестьянским домам, чтобы служить Ее, Красавицу, Царицу всякого Богослужения - Божественную Литургию.
После службы Параскева бежала к матушке. Та была прикована к постели шесть лет. Туберкулез разрушил ее позвоночник. Параскева своей скрюченной ручкой управлялась с ее беспомощным телом лучше, чем дородные сиделки. А отец Николай после последнего инсульта служил уже с большим трудом. Только Параскева, казалось, не старела. Голос по-прежнему был молодой, звонкий, богатый по тембру.
Преставились друг за дружкой матушка с батюшкой. Стал настоятелем отец Лев, тот самый младший сын отца Николая. Многими делами пытался он заниматься в жизни, только все равно к священническому служению пришел. Солидный батюшка с красивым баритоном, с внимательным добрым взглядом на каждого.
Да вот для Параскевы остался он навсегда тем самым пареньком, что увидел своего человека на кладбище и привел к отцу. Это Лев тогда, часом позже, за чаем, когда Паша встала и запела, мертвой хваткой вцепился в плечо отца со словами: «Господи! Это же Херувимская, настоящая! Красота какая!»
Они вместе служили: отец Лев - священником, Параскева - регентом, певчей и хозяюшкой, принимающей странников, паломников, всякий-разный обездоленный народ. Она же была санитаркой для болящих, нянькой и воспитателем для детей, поваром - для голодных… Убирали в храме и на территории теперь дочери отца Льва. А матушка Нина шила, вышивала и понемногу реставрировала иконы. Творила то, что в церкви у нас называется благолепие.
Уходили из жизни родные и друзья Параскевы. Многих она провожала в последний путь - как всегда, своим нежнейшим пением и трепетной любовью.
А потом исполнилось Параскеве семьдесят восемь. Голос маленько устал. Дыхания не хватает. Ходить стало тяжелее. Ступеньки на клирос становились все выше и выше. Так казалось. И как-то после праздника, когда трапеза закончилась, сказала Параскева отцу Льву:
- Отец дорогой, прости меня, грешную. Отпусти меня Христа ради. Надо мне уж на покой.
Батюшке показалось, что он упал:
- Куда же ты пойдешь, родное сердце?
- Ты только не ругайся, батюшка… Надобно мне в дом престарелых перебираться. Не хочу быть тебе и семье твоей обузой.
- Да как же?! Мы же тебе домик пристроили рядом с храмом…И столько людей любят тебя…
- Я их тоже люблю. И вас я очень люблю. Вот из любви и ухожу. А домик мой отдай погорельцам. Мария с детьми у сестры ютится. Пусть живут. Или как благословишь.
Расплакался отец Лев. А потом одернул себя - негоже слезами провожать такого человека. Не стал он Параскеву отговаривать. Дом престарелых - это духовный подвиг, причем не малый. Жаль, на другом краю области находится. Пообещал батюшка каждый месяц приезжать и причащать.
Пока суть да дело, за три месяца документы оформили. Уехала Параскева. Осиротело семейство отца Льва. А потом заметили - младшая дочка Фотиния очень уж на Параскеву похожа. Та же брызжущая во все стороны любовь, забота, чуткость, терпение, и голос - нежнейший, высокий, богатейшего тембра, ангельский.
Смирился отец Лев и от всего сердца поблагодарил Господа, Матерь Божию и всех святых, что была в его жизни Параскева, и с ней Небо было ближе.
А Параскева смотрела в окошко своей кельи в доме престарелых и улыбалась серенькому дождю, вспоминая одно из своих жизненных странствий. Ее соседка по комнате стонала во сне. «Потерпи, милая. О Господе нашем поговорим - сразу легче станет». Так думала Параскева и тихонько повторяла Иисусову молитву.
О том, что все птицы возвращаются домой.
В доме престарелых доделали ремонт. Расселили стариков, большинство по одному. По двое только те, кто боялись остаться сами.
У Прасковьи Матвеевны - прямо кабинет по спасению человеческих душ. Приходят к ней, беседуют насельники дома престарелых, сотрудники. Многие испуганные, потерянные, людьми забытые, да вот не забытые Господом. И получают они утешение от старенькой женщины с пронзительными молодыми глазками, у которой и в слове, и в голосе такая благость, будто домой вернулся.
В келье четыре полочки книг. Евангелие - в шести экземплярах, Псалтирь - в десяти. А еще - и святители - Иоанн Златоуст, и Феофан Затворник, и Игнатий Брянчанинов, Лука (Войно-Ясенецкий), и праведный отец Иоанн Кронштадтский. Да еще отец Иоанн Крестьянкин.
А иконы! Самая большая - любимая «Скоропослушница», подаренная Параскеве отцом Николаем однажды на День Ангела. Лампадка теплится. И кажется, что это маленький кусочек храма. Так хорошо.
Регулярно заезжают отец Лев с отцом Виктором. Отец Виктор тут недалеко служит. Задружили отцы, хотя отцу Льву семьдесят четыре, а отцу Виктору сорок пять. Приезжают к Параскеве вместе. Отец Лев исповедует и причащает Параскеву. А отец Виктор собирает в зале других стариков, исповедует и причащает тех, кто готов. А с теми, кто не готов, поговорит, по головке погладит.
Мусульманина Шамиля тоже утешил, Коран ему принес. А тот и Коран читает, и молитвы православные слушает. Думает что-то.
А потом в зал выходит Параскева и поет про Господа и Матерь Божию. Улыбается, радостная, счастливая. А потом и Егор Иванович, дедок с буденовскими усами, свой ансамбль построит. Параскева споет про Небо, а женщины из ансамбля - про житейское, доброе, живое. И слава Богу!
Не доехал отец Лев до дома, позвонила ему санитарка Лена. Она не плакала, только голос странный был:
- Через два часа после вашего отъезда умерла наша Прасковья Матвеевна. Лежит и улыбается. Красивая такая.
Отец Лев остановил машину, вышел из нее, перекрестился, поцеловал нательный крест и посмотрел в Небо. И пришли ему на ум слова:
«Не придёт Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Евангелие от Луки 17:20–21).
Отец Лев долго смотрел в Небо, молился. А потом поехал дальше. Скорби не было. В душе была благодать.
Вместо эпилога. От автора.
Как прожить так, чтобы в конце пути сказали о тебе: «Он носил в себе Царство Божие»? Это кем же надо быть? Священником? Ремесленником? Пахарем? Шахтером? Учителем? Врачом? Или птичкой райской, простой русской женщиной Параскевой?
У каждого из нас в роду есть праведники, неизвестные миру. Иначе прекратился бы род человеческий. И молятся они за нас, грешных. И поют они Господу голосами райских птиц, идущими от самого сердца. Голосами и добрыми делами милосердия.
Слава Богу за всё!
священник Игорь Сильченков.
🙏 Нуждаетесь в молитве? Пишите имена родных и близких – мы помолимся.
Передайте записки о здравии и упокоении в наш молитвенный чат:
МАХ👇чат записок👇
https://max.ru/join/_Q8c-qfLbrnjBYdFLBhh4ZIjSVyJGF_o_GsOo2zEhO8
📨 Telegram: https://t.me/zapiskivhram