9 глава
1930 год
Тайно и через несколько дней в ночь уехал Михаил в Малыково на собрание и сход поехал. Много не знали Казанцевы, потому что не ходили, не интересовались, а теперь не знали, что делать. В Малыково его не знали, был он там еще молодым парнем перед собственной свадьбой, приезжал за подарком-фатой для Марьи. Собрала Пелагея гостинцев и подарков сватам и Софье, Петр новую сбрую дал и керосин из лавки, не бедствовали Потаповы, но с пустыми руками никак.
— Мишка! — кинулась Софья обнимать младшего брата. — Родимый мой, дорогой!
— Душа моя, как давно не виделись, Софьюшка! — обнимал сестру Мишка и заплакал вдруг как мальчишка.
— Осподи! Да как же ты вырос, бороду отрастил, мужик целый, сколько же мы не виделись!
— Много, Софья, много, зачем же так? Почему же не приедете ни разу?
— Хозяйство, Миша, то посев, то уборка, лен, конопля, прясть надо, ой всего не перечислить, Марья такая же, как веретено вертится наверное.
— Да все так, Софья, как не работать, по миру пойдем же.
Долго беседовали брат с сестрой, наглядеться не могли друг на друга, стол накрыли сваты, Алексей с женой присоединился, и Ефим как раз приехал.
— Михаил, случилось чего? Вдруг приехал, да один, — интересовался Ефим.
— Случилось, раскулачивать начали, заезжал намедни мужик один, Ядрино проезжал, там четыре семьи разом раскулачили, рассказал вот, у вас слыхать что?
— Слыхать, как не слыхать, недалече есть колхоз, «Пионер» называется, а вот раньше село там было Старая Лыковка, вот там тоже раскулачили, жестко, убили даже, — ответил Яков.
— Убили? Как это? За что? — привстал в ужасе Михаил с лавки.
— Жила семья одна там, плохо жила, бедно и голодно. Детей народили много. Кто замуж, кто женился, вот Лиза, дочка их, хорошо замуж вышла, за парня крепкого, лошадь, корова, овец завели, шерстью торговали, пряла она хорошо. А брат ее Матвей на такой же голытьбе женился, как и сам, курей дома нет, да каких курей, кошки в доме не водилось. Крыша худая, полы провалились, дитенка уморили, одного застудили, другого голодом. Нанимался Матвей на работу, ему за работу муки дадут или зерна, ячмень или еще что, всем, чем могли, расплачивались. Кормились, жили как-то, предлагали ему землю в наем, иди, Матвей, сейся! Дадим тебе семян посевных, с урожая вернешь. А он что? Правильно, не хочу. Это же работать надо, плуг таскать, навоз на поля возить, в ручную же зерно убирать, а зачем ему? А тут новая власть. И пошел Матвей в комитет бедноты, самый первый участвовал во всем, хлеб отнимал громко и жадно, продразверстку проводил. А когда колхоз образовали, тоже самый первый записался, что ему терять? Правильно, нечего. Он же даже лопаты не принес в колхоз, потому что нет ее.
— Так вот, пришел приказ раскулачивать кулаков, и пошел Матвей самый первый... К кому? Правильно, к сестре своей! Хотя они кулаками не считаются, середняки они. Наемного труда не использовали, детей народили, самим бы прокормиться.
— Так зачем же пошел-то? — не выдержал Михаил долгого рассказа.
— Да как зачем? Завидовал сестре он сильно! У нее все есть, зерно убирают, овец полно, шерсть берут хорошо, молоко есть и мясо, огород, с которого кормились. А у этого и огорода не было.
— А жена его что?
— Да такая же лентяйка, они же привыкли так испокон веков жить и не работать, деды их такие же, нанимались на работы, где проедят, где пропьют, последнее зерно на самогон пускали.
— Ну и дальше-то что? — не терпел совсем Михаил.
— Ну пришел Матвей к Лизке, отдавай, кулацкая морда, все, что нагребла, говорит! А та не отдает, детей восемь по лавкам, мал мала меньше, куда отдавать? Он сам схватил мешок, нашел в сарае спрятанный, посевные там зерна были, она тянет, бороться начали, ну он и толкнул, сильнее же он. Упала она и голову об крыльцо и стукнула. Померла она через несколько дней, спала все время и глаз не открывала. Дети-сироты теперь, мужа ее выслали с ними в тайгу, наверное.
— Да как же это!? Родные же! Брат и сестра! — взревел Михаил и посмотрел на Софью, плакала та и не смотрела на брата.
— А вот так, Михась, власть какая дурная, люди звереют. Он же, этот Матвей-то, все выгреб у них, потом в штанах мужа Лизки ходил, похвалялся: «Во какие штаны у меня теперь есть и сапоги». Тьфу! Если он кулак, вражина народная, чего же ты в буржуйских штанах ходишь? Пакость это для тебя должно быть, ты же не такой, сжечь надо было при народе, а значит, Михась, не все так просто. Гребут себе в первую очередь, не колхозу и стране, врут они все, тьфу!
— Что же делать будем? А если и за вами придут, раз начали?
— Придут, знаю я, но не сегодня и не через год, денег я дал одному, чтобы не трогали, обещался он, да и налоги я плачу, молоком и мясом, а еще деньгами за все, за каждое дерево в саду, за каждый проданный пуд зерна и литр молока, я же единоличник теперь, с меня и налог больше, выживают сволочи.
— А если не сдержит обещание? — не верил Миша.
— Бог ему судья тогда.
— И вы ничего не хотите сделать, может надо что-то решать? Сейчас, пока есть время?
— А что решать? Не увезешь с собой и не спрячешь.
— Ладно, мне бы на собрание какое попасть, сам хочу услышать, что они там балакают.
— Будет такое, завтра собираются присоединить к колхозу Пионер еще деревню одну, маленькая она, но все же. Сунчелей называется. Будет там громко и шумно.
— С чего это?
— Деревня эта из татар состоит в общем, они все зажиточные там в основном, овец держат, баранов, быки и лошади не сосчитать. Шали делают и ткут много из льна. Сопротивляться будут, всех не вышлют же.
— Как мне попасть туда, я же не татарин.
— А просто, мимо ехал, услышал, интересно стало, вот и слушаю стою.
Беспокойно прошла ночь Мишки, не спалось ему в волнении, вздыхал и ворочался, все вспоминал рассказ Якова о Матвее и Лизе. Кровь не вода же! Как же так, против семьи пойти ради штанов!
Уехал Михаил ближе к обеду, объяснил Ефим, куда ехать, Софья гостинцев собрала, перекрестила брата, обняла крепко и долго стояла, махала в спину Мишке, пока не скрылся он на дороге за лесом. Приехал Миша в деревню, зашел в первый дом, огляделся по-хозяйски, ворота справные оценил, крыши добрые, не соломенные, сараи крепкие, правильно Потапов сказал, зажиточные здесь все живут и умные. Вышла старушка к гостю на крыльцо:
— Исәнмесез, нәрсә телисең? (Здравствуйте, что хочешь?)
— Доброго дня, бабушка, — сказал Михаил.
— Нәрсә кирәк? (Что надо?)
Не знал, что сказать, Михаил, татарского языка он не понимал, а бабушка, видимо, русского.
— Ирләр өйдә юк, кит. (Мужчин дома нет, уходи.)
Захлопнула дверь старушка, вышел Михаил за ворота и задумался, куда же идти ему. Сел в сани и поехал по улице, искал народ столпившийся, собрание же где-то должно быть. Деревня как вымерла, ни души на улице, лишь собаки брешут за воротами, осматривал Михаил дома, добротные стояли пятистенки, хозяева в них жили хорошие, ладно строены дома, по науке, крепкая рука в них жила, не лентяя. В конце улицы у большого дома заметил Мишка флаг развевающийся, красный кумачовый, как кровь. «Доехал, значит, сельсовет это», — понял Михаил.
Привязав лошадь, поднялся на крыльцо, а на встречу мужик вышел:
— Исәнмесез. (Здравствуйте.)
— Доброго дня вам, мил человек! Не говорю я по-татарски, а вы по-русски можете?
— И вам доброго, могу и по-русски, — ухмыльнулся мужик, — ищешь кого?
— Да не ищу, еду вот, пить хочу и есть, хотел спросить тут в одном доме, а там бабушка говорит мне что-то, а я не пойму, она дверь закрыла и ушла, а тут все вымерли как будто, никого на улице нет, где все? Может кто молока мне и хлеба продаст.
— Дык, все на собрании, в доме муллы, я вот тоже туда иду, пошли и ты.
— А я что пойду, у вас собрание какое-то, что мешаться буду.
— А мы всем рады, мы народ гостеприимный.
— Ну пошли раз так, и у нас не принято отказать, коли в гости зовут.
Зашел Михаил в дом, огляделся по сторонам, ковры кругом самотканые, яркие, вышивка на них интересная, добротный дом и большой, сени большие, два ларя в них стояло и сусек. В горнице уже собралось много мужчин, переговаривались между собой тихим шепотом, волнение между ними ходило, хоть и не понимал Михаил ни слова, а видно было по лицам озабоченным и хмурым.
— Галия апа, син аңа сөт, икмәк бир, адашкан ул, чит кеше (Тетя Галя, ты ему молоко, хлеб дай, заблудился он, чужой), — сказал председатель женщине, что вышла навстречу.
— Сейчас она тебе молоко даст и хлеб, садись вот тут, — обратился к Михаилу мужик.
Сел Мишка на лавку, а сам в горницу заглядывает, прислушивается, понял он, что ждут кого-то.
Застучали каблуки по лестнице, стремительно и бойко вошли сразу двое: один маленький и хиленький мужичок, а другой молодой и уверенный. Молодой был одет в кожаную комиссарскую куртку, галифе и сапоги, а хилый был одет как и все здесь: тулупы, штаны, валенки. «Холодно, наверно, в кожаной куртке», — подумал Миша.
— Меня зовут Александр Иванович Хвыщев, я уполномоченный райкома партии, и я сюда приехал по призыву и постановлению совецкой власти и партии, — начал молодой.
Сел за стол, на который предусмотрительно накинули красную ткань, положил портфель, а потом из кармана вынул и положил... наган. Шумно выдохнул народ.
«Устрашает, сволочь», — понял Миша.
— Итак, по постановлению райкома партии, если добровольно вы не вступаете в колхоз, то вы все подлежите раскулачиванию и выселению, куда партия укажет, скорее всего, лес валить! Ну что скажете!? Кто первый запишется в колхоз?
Молодой говорил по-русски, а хилый переводил на татарский, поэтому пришлось делать остановки и ждать реакции мужиков.
— Әй, көч, сез барысын да алып китәрсезме? (Эй, власть, все отнимешь?) — крикнул кто-то из татар.
Молодой затих, вопросительно посмотрел на хиляка.
— Переводи, как есть.
— Эй, власть, всё отнимешь? — трясущимся голосом перевел хилый.
— Да, всё! Последние штаны заберу! — гаркнул молодой и погладил наган, прозрачно намекая.
— Җирне алыгыз, ничек яшәвем? (Землю заберете, как жить буду?)
— Мы другую дадим! Ваши земли разрознены, чтобы не делить клочками, колхозная вместе будет, а вам дальше всем выделим!
— Сазлыкта җир бирсең, авырган кеше? (На болоте дашь мне землю, больной человек!?)
Вздохнул молодой и начал говорить:
— Вы поймите, мы строим совецкую страну, мы строим колхоз и светлое будущее, скоро в колхозы привезут трактора, не надо пахать на лошадях, сеялки будут и молотилки, будет все механизировано, легче станет!
— Колхоз төзегез! Сезгә кем бирми? Ничә бездән соңгысын аласыз? Әгәр мин үзем дә аякта торсам, сезгә барырга ни кирәк! (Стройте свой колхоз! Кто вам не дает? Почему у нас последнее забираете? Зачем мне к вам идти, если я и сам на ногах стою!)
— Ах ты вражина кулацкая! Первый пойдешь на выселки, там будешь балакать, Ринат!
Председатель встал и вопросительно посмотрел на молодого.
— Фамилия этого?
— Хадисов Ильдияр.
— Кулак?
— Не знаю, середняк, наверно.
— Что у него есть? Скот или чего?
— У всех скот есть, — пожал плечами Ринат.
— Мельница или что-то подобное есть?
— Маслобойня есть и молотилка.
— Зерновая молотилка? — вытаращился Хвыщев.
— Ну да, — хмыкнул председатель.
— Да тут всех, похоже, надо раскулачивать, я им про сеялки, молотилки говорю, а у них есть уже.
— Так сами и сделали, народ рукастый, докумекал.
Затихли татары, между собой шушукались, только и слышно было: «Аллах, Аллах!» Затих и Михаил, подумав, что пора убираться отсюда подобру-поздорову, тем более что Галия апа уже давно принесла кувшин с молоком и лепешки. Поискав глазами женщину и не найдя, Михаил просто положил на лавку медяк и тихонько встал, услышав, как за дверью в горнице молодой сказал:
— Значит так, у меня есть приказ на раскулачивание трех семей из деревни Сунчелей, председатель ваш может сейчас лично убедиться и прочесть, одна из семей уже есть — это Хадисовы, остальных мы сейчас выберем с товарищем активистом, который стоит перед вами... Если вы, конечно, добровольно не перейдете в колхоз «Пионер»!!!
Встал Михаил с лавки, быстро вышел, услышав, как хилый переводил, а еще успел услышать реакцию татар, что шумно вскочили и заголосили. Быстрым шагом дошел до коня, запрыгнул в сани и.. Гром не подкачал, застоялся, замерз, резво с места потянул свои сани и помчался к дому, к теплому сараю и жирному овсу.