Глава 1
Он вошёл в комнату в тот момент, когда она стояла перед зеркалом, натягивала джинсы и была в одном чёрном лифчике.
Прошло уже немало времени с тех пор, как они были вместе. Не день, не два, не тот период, когда человек ещё не успел привыкнуть к чужому телу рядом с собой и к тому, как второй человек двигается по квартире и занимает в ней место.
Но всё равно он задержал на ней взгляд.
И, как всегда, у него возникло желание.
Можно было, конечно, возразить, что это просто естественный мужской организм. Мол, мужчина увидел женщину в белье, мозг хлопнул ладоши, организм поднял флажок, дальше всё как по инструкции. Но Тимур знал и другие истории. Знал, как через годы, а иногда даже через месяцы мужчина или женщина остывали к партнёру. Как всё превращалось в привычку: вот она, вот он, вот зеркало, вот джинсы, вот лифчик — ну и что?
А у него с ней каждый раз было как в первый раз.
Ему ещё повезло, что лифчик был чёрный. Чёрный на ней он любил особенно. Ничего не мог с собой поделать. Хотя как-то в шутку он предлагал ей купить синий. Но только не тёмно-синий, который почти чёрный, а светлый. Такой, настоящий синий.
А ещё зелёный было бы любопытно на ней посмотреть.
А ещё…
А ещё…
— Ты так на меня смотришь, как будто никогда не видел, — выдернул его из мыслей её голос.
Голос прозвучал слегка раздражённо. Не кокетливо. Не в стиле: «Ой, ты смотришь на меня так, будто родители на дачу уехали». А скорее: «Что за дебильный взгляд подростка? Ты чего уставился?»
Тимур улыбнулся этому анализу, который он благополучно не стал озвучивать вслух.
Он знал её давно. Она всегда была независимой, гордой и именно с ним — прямой. Без лишней упаковки, без бантиков, без женского «ну я не знаю», когда она на самом деле знала всё на три шага вперёд.
Отношения с ней — это как два медведя в одной берлоге.
Точнее, так могло бы быть.
Если бы он изначально не выбрал её именно такой.
А ещё с возрастом он не поумнел. Нет. Всё такой же оболдуй, зачастую творящий поступки подростка. Но какой-то опыт всё же появился. Какие-то парадигмы, которые сформировались у него в голове.
Их было немного, но одна из них звучала примерно так: счастье любит тишину.
Правда, Тимур не сразу к этому пришёл.
Был период, когда ему казалось, что если ты промолчал — значит, проиграл. Если не ответил — значит, тебя продавили. Если не доказал — значит, оказался слабее. Какая-то дебильная система мужских координат, где каждый спор превращался в маленькую войну, а каждый бытовой вопрос — в проверку, кто в доме лев, а кто в цирке табуретка.
Их первая по-настоящему большая ссора с Настей случилась из-за ерунды.
Тимур даже потом не мог точно вспомнить, из-за чего. Кажется, из-за такси. Или из-за того, что они опаздывали. Или из-за того, что он сказал: «Сейчас выйдем», а она ещё красилась, и это «сейчас» оказалось очень женским «сейчас», то есть где-то между пятью минутами и рождением новой цивилизации.
Он тогда завёлся.
Не так, чтобы кричать матом и бить посуду. Нет. Это не его стиль был. Его стиль был хуже: включить холодного прокурора. Разложить по пунктам, где она не права, почему она не права, на каком основании она не права и почему любой суд присяжных, включая её подруг, признал бы её виновной.
Настя слушала, сначала с раздражением, потом с холодом, а потом сказала:
— Ты сейчас хочешь быть правым или хочешь быть со мной?
Тимур тогда даже завис.
Потому что вопрос был нечестный. Удар ниже пояса. Женская логика, мужская логика, человеческая логика — неважно. Вопрос был поставлен так, что любой ответ выглядел как проигрыш.
— Одно другому не мешает, — сказал он.
— Мешает, — ответила она. — Потому что ты сейчас не разговариваешь со мной. Ты меня побеждаешь.
Он тогда, конечно, не признал, что она права.
Естественно.
Он же был взрослый мужчина, а взрослые мужчины в моменте не признают, что женщина права. Они сначала делают вид, что она сказала что-то спорное, потом два часа молчат, потом ночью смотрят в потолок, а через неделю выдают эту мысль как свою.
Вот примерно так у него и появилась одна из парадигм: не обязательно побеждать там, где хочешь остаться.
— С тобой всё в порядке? — спросила Настя.
Опять не участливо. Скорее дерзко. Словно она не переживала, а проверяла, не сломался ли он окончательно где-то между её лифчиком, зелёным цветом в своих фантазиях и каким-то очередным внутренним заседанием суда.
За время его размышлений она уже успела надеть джинсы и, к его сожалению, натянула чёрный свитер.
Сожаление длилось недолго. Потому что грудь всё равно красиво смотрелась в нём.
«Я озабоченный подросток», — усмехнулся своим мыслям он.
И несмотря на её дерзость в голосе, ему очень захотелось подойти к ней и обнять.
Тимур подошёл вплотную. Но обнимать уже не хотелось. Захотелось её поцеловать.
Она смотрела на него недоумённо и чуть раздражённо.
Он коснулся её губ. Она не ответила на поцелуй.
Он немного отстранился и посмотрел ей в глаза.
Тимур был уверен, что в его взгляде читалось: можешь быть какой угодно, я всё равно люблю тебя и хочу быть только с тобой.
Взгляд Анастасии менялся настолько очевидно, что даже стало забавно: жаль, нельзя поймать этот момент и снять на камеру.
Это происходило прямо на глазах. Раздражение и дерзость сначала сопротивлялись, потом будто отступили на шаг. Потом появилось понимание. Потом ещё что-то тёплое, что она не любила показывать первой.
Она тоже испытывала к нему те же чувства, что и он к ней.
Просто характер у неё был тяжелее. Или, может быть, у него была ещё одна парадигма-принцип, выработанная годами жизни: не обязательно побеждать там, где хочешь остаться.
Настя не стала ждать второй попытки.
Она сама поцеловала его.
И Тимур снова подумал, что если бы кто-то со стороны увидел этот момент, то, наверное, сказал бы: «Ну вот, прогнулся».
А он бы ответил: «Да пошёл ты».
Но, скорее всего, не вслух.
Потому что счастье любит тишину.
Глава 2
Вечер в кругу друзей и знакомых проходил стандартно.
Мальчики общались с мальчиками, девочки — с девочками. За редким исключением их объединяла какая-нибудь общая тема или вопрос, где требовалось участие обоих полов: кто что будет пить, куда поедут летом, чья очередь заказывать ещё роллы и почему кто-то снова поставил музыку так, будто всем по двадцать два и завтра никому не на работу.
Во время общения с ребятами Тимур иногда бросал взгляды на Настю.
Ему было безумно приятно, что иногда их взгляды пересекались, несмотря на то что она тоже была увлечена какой-то беседой.
Сколько дней они вместе? Сколько месяцев? А может, уже лет?
Он не любил считать. Счёт времени в отношениях вообще казался ему странным. Будто если назвать точную дату, чувства станут официальнее. В любви, как в бухгалтерии: приход, расход, остаток на балансе.
Но было другое.
Та самая крайняя степень, когда ты не контролируешь девушку, не зависишь от её внимания, не требуешь ответа каждые двадцать минут, а просто где бы ты ни был, у тебя вдруг возникает желание отправить ей смайлик.
И ты отправляешь.
Не потому что надо. Не потому что «в отношениях так принято». А потому что захотел.
А вечером, как бы ты ни заебался, ты рад видеть её.
У Тимура были моменты в жизни, когда, если происходило что-то серьёзное или сложное, он мог спокойно погрузиться в работу. Он знал: Настя понимает, что если он не пишет ей с работы, то не потому что не любит и не хочет её. Значит, он занят.
И его отношение к ней было таким же.
— Ты вообще ей часто пишешь? — спросил как-то его друг Вова, когда они стояли и курили, хотя Тимур в последнее время больше делал вид, что курит, чем курил.
— Кому?
— Насте. Кому ещё? Королеве Англии?
— Королеве уже поздно писать.
— Не умничай. Часто?
Тимур пожал плечами.
— Не знаю. Когда хочется.
— А «как дела?» спрашиваешь?
— Редко.
Вова повернулся к нему.
— Серьёзно? Вот это ты сейчас признался, конечно. Парень года.
— Я не люблю вопрос «как дела».
— Почему?
— Потому что я хочу жить с человеком, которому не нужно задавать этот вопрос как дежурную фразу.
— О, началось, — Вова усмехнулся. — Философия пошла.
— Да нет, серьёзно. Если я засыпаю рядом с ней, мне уже интересно про неё всё. Начиная с её детства и заканчивая тем, что ей сегодня жутко хотелось маринованного чеснока. А «как дела?» часто звучит как «я сейчас обязан проявить участие, держи шаблон».
— Ты можешь написать просто: «Как дела?»
— Могу. Но чаще мне проще отправить Пяточка.
— Что?
— Смайлик. Пяточка. Или ослика «иа».
Вова посмотрел на него так, будто пытался решить, шутит друг или нет.
— Ты ей ослика отправляешь?
— Иногда.
— И она понимает?
— Конечно.
— Взрослые отношения, хули.
— Говорят, да.
На самом деле Тимур редко встречал такие «взрослые отношения» даже у взрослых.
Потому что взрослость в отношениях почему-то часто понимали как усталость. Как договор: ты не лезешь ко мне, я не лезу к тебе, вместе платим ипотеку, иногда ездим к твоим родителям, иногда к моим, по праздникам покупаем цветы, потому что так надо.
А у него всё было иначе.
Бывает, он сидит в работе. Максимальная серьёзная аналитическая структура. Уже сразу три ИИ дают результат, который нужно анализировать, руководитель отдела говорит: «Нужно больше трафика», IT-отдел спрашивает те вещи по его же задачам, на которые он сам не знает, что ответить, потому и поставил им задачу, чтобы они решили. И вдруг в голове возникает её лицо.
Не вся Настя даже. Не полноценная картинка. Просто лицо, взгляд, какая-то её привычка поправлять волосы, когда она думает.
И он не пишет банальное: «Как дела? Чем занимаешься?»
Он отправляет смайлик.
Ослика «иа».
А потом снова погружается в хаос маркетинга.
— Она хоть отвечает на это? — не унимался Вова, продолжая тот старый диалог.
— Иногда.
— Что?
— Иногда сердечко. Иногда «ты нормальный?». Иногда ничего.
— И тебя это устраивает?
— Да.
— Почему?
— Потому что я не отчёт отправляю. Я просто подумал о ней.
Вова тогда ничего не ответил. Только хмыкнул. Но Тимур видел, что тот запомнил.
Главное для него — она это знала.
И, возможно, это тоже называлось взрослыми отношениями.
А может, вообще никак не называлось.
Просто было.
Глава 3
Тимуру вспомнился случай, о котором он узнал лет пятнадцать назад, когда самому было примерно двадцать — двадцать три.
Ситуация и фраза одного мужчины запомнились ему настолько, что стали первым кирпичиком в каких-то будущих принципах и парадигмах.
— Я даже цветы ей купил, а она так мне и не дала, — сокрушался тогда парень.
Он рассказывал Тимуру историю о своей второй половинке, с которой они на тот момент жили уже четвёртый год. Покупка цветов, знак внимания, красивая упаковка — всё это, к его возмущению, не оказало нужного содействия.
Тимур тогда помнил, как стоял, слушал и не мог понять, что именно его сильнее удивляет: сама фраза или то, что человек произнёс её абсолютно искренне.
— То есть ты цветы купил как жетон в автомат? — спросил тогда Тимур.
— В смысле?
— Ну, кидаешь цветы — выпадает секс?
— Да ты не понял.
— Кажется, понял.
С того самого момента он решил: делать что-то в отношениях лишь потому, что так надо или принято, он не будет.
Иногда, конечно, это выглядело как бунт хомячков.
«Я не хочу праздновать 14 февраля, потому что я каждый день тебя люблю, а не только 14 февраля».
«Я не буду дарить тебе цветы 8 марта, потому что я дарю цветы тогда, когда хочу».
Звучало местами как позиция подростка, который нашёл способ не покупать подарок. Тимур это понимал. И, наверное, со стороны иногда так и выглядело.
Особенно в начале отношений с Настей.
Она тогда, кажется, ещё не до конца понимала, где у него принцип, а где просто дебильная мужская попытка не делать то, что от него ждут.
— То есть цветов на восьмое марта не будет? — спросила она как-то.
— Не факт.
— Хороший ответ. Очень женский. Ты сейчас оставил мне надежду и одновременно испортил настроение.
— Я не хочу дарить тебе цветы, потому что календарь сказал.
— Календарь вообще редко что-то говорит. Он висит.
— Ты поняла мысль.
— Я поняла, что ты сейчас пытаешься красиво объяснить, почему можешь ничего не подарить.
— Могу.
— Великолепно.
— Но не поэтому.
Она тогда смотрела на него внимательно. Не обиженно даже. Скорее изучающе. Как будто пыталась понять: перед ней жадный идиот, идейный идиот или просто её будущая головная боль.
Через две недели он принёс ей цветы.
Обычный день. Не праздник. Не дата. Не виноват. Не после ссоры. Просто шёл домой, проходил мимо цветочного, и у него в голове вспыхнуло желание: «Хочу».
И он сделал.
— Ты опять? — сказала она, открывая дверь.
— Что опять?
— Цветы.
— Они сами.
— Сами купились?
— Практически. Я шёл мимо, они начали кричать: «Тимур, спаси нас, мы хотим к Насте». Что я должен был сделать?
Она смотрела на него несколько секунд, пытаясь сохранить лицо. Потом брала букет.
И вот это ему нравилось больше всего.
Как даже спустя время, уже не после первого принятого букета, она на несколько секунд становилась девочкой-школьницей, которой впервые хулиган-девятиклассник поцеловал в щёку или донёс портфель до дома.
То есть её реакция была не: «Ой, спасибо, мой золотой, сейчас всё брошу и буду тебя боготворить ».
И не: «Опять цветы? Зачем деньги тратишь, лучше бы гречку купил или книжку».
Нет.
Её реакция всегда была…
Как у него, когда он видел её полуобнажённой.
Как будто в первый раз.
И вот это, наверное, и было главным.
Не цветы.
Не дата.
Не правильность жеста.
А то, что в человеке рядом с тобой вдруг на секунду снова появлялось что-то первое. Не новое даже. А живое.
Глава 4
— Ну что, мы едем? — на него смотрел парень высокого роста, его друг, его Вова
Хотя с учётом роста Тимура для него большинство людей были высокого роста.
— Я не знаю… — начал Тимур.
Но договорить не успел.
Настя находилась не рядом с ними, но, наверное, услышала. Или просто у неё был встроенный женский радар на фразу «я не знаю», если она касалась планов, где она уже решила.
— Едем-едем! — крикнула она.
— Но я ещё не совсем уверен… — Тимур уже повернулся к ней, а не к другу.
В её глазах заиграли чертики.
Спокойнее, чем она только что крикнула, Настя спросила:
— Ты мне говоришь «нет»?
В его взгляде вспыхнуло что-то. На секунду. Потом сразу погасло, а на лице заиграла улыбка.
— Я сказал тебе «нет»? Это я не подумал. Прости, родная.
Разговор снова распался у всех в разные русла.
Но взгляд Вовы задержался на Тимуре после этого диалога.
Их дружба была основана на нескольких вещах.
Во-первых, характеры у обоих были не самые простые, но их борьба, как ни странно, шла на пользу обоим.
Во-вторых, несколько ссор и недопониманий заканчивались… нет, не сексом, а выпитыми бутылками виски с колой и диалогами двух людей, которых со стороны никто не мог понять, а они друг друга понимали отлично.
В-третьих, уважением выбора пути каждого.
Хотя, чего уж греха таить, им обоим было бы проще, если бы помимо дружбы их связывали ещё и рабочие процессы. Но у каждого в итоге был свой путь.
На самом деле с большинством близких людей дружба у Тимура складывалась плюс-минус так же: человек мог месяцами не писать, а потом в любой момент написать «надо», и Тимур отвечал: «Хорошо, давай».
Но была важная оговорка.
«Надо» должно было быть настоящим.
Не этим ленивым: «Ну давай как-нибудь увидимся», где оба понимают, что не увидятся. Не дружбой, которую надо тянуть на себе, как тележку с одним кривым колесом. Не отношениями, где ты всё время делаешь шаг навстречу, а человек с видом царя бросает тебе крошки внимания, чтобы ты не совсем сдох у порога.
Тимур уже не хотел бегать за теми, кому дружба не нужна.
Он как-то пытался объяснить это Вове. Кажется, тоже после виски. Или до виски. В их дружбе это иногда было сложно установить точно: где закончилась трезвая мысль и где начался благородный философский алкоголь.
— Понимаешь, — говорил тогда Тима, — я не хочу тянуть отношения с человеком, которому это не нужно.
— С человеком или с другом?
— С другом тоже. Он может быть прекрасным человеком. Мы могли пройти огонь, воду, медные трубы. Спать на хлебных крошках в детстве, воровать яблоки, драться за него, что угодно. Но дружба — это двухсторонняя дорога. А не одностороннее движение.
Вова тогда слушал его с тем выражением лица, с которым люди слушают друга, когда вроде бы мысль понятная, но сейчас он явно зайдёт слишком далеко.
— Я не молодею, Вов, — продолжил Тимур. — Чтобы бегать за всеми и уговаривать: ну давайте дружить, ну давайте я помогу, ну давайте пообщаемся, ну расскажи, как у тебя дела. Я не против быть рядом. Я не против помочь. Но я не хочу выпрашивать место в жизни человека.
— Знаю-знаю, — перебил его тогда Вова. — Для тебя важнее не спрашивать «как дела» и отправлять глупые смайлики.
— Ну типа, — согласился Тимур. — Но я к тому, что когда я вижу: я двигаюсь навстречу человеку, а человек делает мне одолжение или даёт крохи, это не значит, что человек плохой. Просто мы, возможно, уже не друг для друга. Или никогда не были так, как мне казалось.
— Жёстко.
— Не жёстко. Честно. Есть желание — пожалуйста. Нет желания — тоже пожалуйста. Я не собираюсь никого держать за рукав и говорить: «Ну останься ещё немножко моим другом».
Вова тогда усмехнулся и долго молчал.
Потом вдруг сказал:
— Я всё никак не могу забыть эпизод с моей тачкой.
Тимур помнил этот эпизод.
Ночь. Зима. Или не зима, но ощущалось точно как зима, потому что все истории со штрафстоянками в воспоминаниях почему-то происходят на холоде, даже если на улице плюс пятнадцать.
Телефон зазвонил около двух ночи.
Тимур сначала посмотрел на экран с тем древним человеческим недоумением, с которым человек смотрит на звонок ночью: «Кто умер?»
Звонил Вова.
— Ты спишь? — спросил он.
— Нет, блядь, жду, когда ты позвонишь.
— Мою машину эвакуировали.
— Поздравляю.
— Спасибо за поддержку.
— Ты где?
— Да я просто позвонил пожаловаться. Не надо ничего.
Тимур сел на кровати.
Вот это «не надо ничего» он не любил особенно. Потому что часто оно означало ровно обратное. Человек вроде бы не просит, но уже стоит один, злой, ночью, без машины, в каком-то районе, где даже фонари светят как осуждение.
— Где ты? — повторил Тимур.
— Да забей.
— Вов.
— На Таганке.
— Стой там.
— Тима, не надо.
— Я сказал, стой там.
Через сорок минут он был рядом.
Вова стоял на улице, курил и выглядел так, будто его не просто лишили машины, а временно исключили из какого-то мужского клуба, о существовании которого знают только мужчины. Особенно те, для кого машина — это не транспорт, а способ самовыражения
— Ты дебил? — спросил Вова вместо приветствия.
— Приехал поддержать тебя в этом вопросе.
— Я же сказал, не надо.
— Ты много чего говоришь.
Дальше была ночь, которая по всем законам нормальной жизни должна была закончиться быстро, но, естественно, не закончилась. Сначала ГАИ. Потом штрафстоянка. Потом выяснилось, что нужна какая-то бумажка. Потом обратно в ГАИ. Потом снова штрафстоянка. Потом они стояли у окошка, где человек внутри говорил с ними таким голосом, будто лично эвакуировал машину Вовы и теперь гордился проделанной работой.
— Почему у вас всё через жопу? — спросил Вова.
— Потому что если будет нормально, вы перестанете ценить свободу передвижения, — ответил человек за стеклом.
— Он философ, — тихо сказал Тимур.
— Я сейчас ему покажу философию.
— Не надо. У нас ещё машина в заложниках.
Под утро они всё-таки забрали автомобиль.
Вова сел за руль и несколько секунд просто молчал.
— Спасибо, — сказал он потом.
— За что?
— За то, что приехал.
— Ты же позвонил.
— Я не просил приезжать.
— А надо было?
Вова тогда посмотрел на него и ничего не ответил.
Вот в этом для Тимура и была дружба.
Не ежедневные отчёты. Не обязательные звонки по расписанию. Не «почему ты мне не написал три недели». А понимание, что если правда случится что-то важное, человек позвонит не потому, что ему больше некому, а потому что ты — свой.
И ты приедешь.
Но не только в этом.
С бедой вообще всё проще, как ни странно. Людей, которые посочувствуют твоему горю, всегда больше, чем кажется. Кто-то напишет: «Держись». Кто-то скажет: «Если что, я рядом». Кто-то даже искренне будет переживать.
А вот уметь радоваться за тебя — это уже другое.
Не кислым лицом слушать, что у тебя получилось. Не искать, где обесценить. Не вставлять своё: «Ну тебе просто повезло». А реально порадоваться. Так, будто твоя маленькая победа — это не угроза его жизни, а повод открыть бутылку, заказать пиццу или хотя бы на час зависнуть в разговоре.
Для Тимура это тоже была дружба.
Когда месяц не виделись, не общались, каждый был в своём хаосе, в своих делах, работах, женщинах, проблемах, но потом у кого-то появлялось желание увидеться — и они встречались. Не потому что надо. Не потому что “мы же друзья, надо поддерживать контакт”. А потому что захотелось.
И вот они уже сидят где-нибудь, и час превращается в три, а разговор скачет от жизни до работы, от старых историй до каких-то планов, которые, скорее всего, никто никогда не реализует, но обсудить их всё равно приятно.
Вот это было настоящее.
А вот если человеку нужна не дружба, а удобная кнопка на случай беды, которую можно нажимать раз в год, а потом снова убирать в ящик, — это уже было другое.
Тимур такие кнопки из себя постепенно выламывал.
Может быть, не всегда красиво. Может быть, иногда резко. Но выламывал.
Именно поэтому взгляд Вовы после фразы Насти про «едем-едем» Тимур понял сразу.
Вова не просто увидел, как друг согласился с женщиной.
Вова увидел, что Тимур в опасности — по мнению самого Вовы.
Точнее, Вова увидел другое: рядом с Настей Тимур становился каким-то новым. Не тем, с кем можно ночью мотаться по штрафстоянкам и материть систему. Не тем, кто будет до последнего спорить из принципа. А человеком, который вдруг может улыбнуться и сказать: «Я не подумал, прости, родная».
Для Тимура - это было ростом.
Для Вовы — тревожным симптомом.
И по взгляду друга Тимур понял: ещё один или два бокала — и они пойдут к барной стойке, которая стояла на кухне и по сути делила большой зал на две зоны: кухню и место отдыха около телевизора, дивана и стола с закусками.
Глава 5
Прошло полтора бокала.
Они с Вовой оказались у барной стойки.
Откровенно говоря, у Тимура бокалов за этот вечер было побольше, чем у Вовы. Но пока он ещё мыслил с улыбкой, если можно так сказать. Часть мыслей уже растекалась, становилась мягче, от них появлялась улыбка. Но другая часть всё ещё серьёзно держалась в голове.
Идеальное состояние для душевных диалогов с друзьями или для решения вопросов между близкими людьми.
— Ты всегда казался человеком со своим мнением и характером, — начал Вова. — А сейчас я тебя не узнаю.
— Ты о чём? — спросил Тимур.
Хотя он понимал, о чём Вова. Этот разговор наклёвывался давно.
— Ну вот ты вроде не хочешь ехать, потом она говорит: «Мы едем», — и ты соглашаешься. Раньше такого никогда не было. Было проще памятник посадить, чем твоё мнение поменять.
— Повзрослел.
— А мне кажется, другое.
С этими словами Вова поймал взглядом двух знакомых, которые проходили мимо, и тут же призвал их к вопросу: не изменился ли Тима в отношениях с этой женщиной?
Друзья не стали вдаваться в подробности, хотя Вова настаивал и давил на них.
У него была забавная черта — призвать к своей правде сторонников, чтобы правда выглядела весомее.
Тимур стоял и улыбался.
— Вов, ну что ты начинаешь? Другой я, не другой. Что тебя во мне смущает?
Вова отхлебнул изрядный глоток виски с колой.
— У тебя же есть своё мнение, свой характер?
— Есть.
— Ну если ты не хочешь ехать, то зачем соглашаешься?
— Я такого не говорил. И тем более мне уже сорок. В отличие от тебя, молодого тридцатилетнего коня, мне уже хочется бокальчик под сериальчик в выходные, а не куда-то с палатками ехать.
— Вот про это я и говорю, — Вова начал чуть заводиться.
Ему стало казаться, что в их вечной шахматной партии Тимур сейчас лишится пешки. Или даже, может быть, ладьи. Маленькая, но победа.
Ох уж эти вечные мужские игры.
— Ну погоди, — Тимур поднял ладонь. — Я же не сказал «нет». Настя хочет — значит, мы поедем. То есть я не против посмотреть, как мы решим вопрос с туалетом в лесу и как я в своём возрасте буду спать в палатке.
— Ты так говоришь, как будто тебе шестьдесят.
— Моей печени иногда кажется, что да.
— Тебя это не смущает?
— Печень?
— Настя.
— Что именно?
— Что она сказала — и ты согласился.
Тимур посмотрел в бокал, будто там можно было найти не лёд и виски, а нормальный короткий ответ.
— Вов, я не проиграл ей. Я просто не стал превращать палатки в Сталинград.
— Красиво звучит.
— Спасибо. Алкоголь во мне иногда талантлив.
— А если серьёзно?
— А если серьёзно, то есть вещи, где мне правда важно настоять. А есть вещи, где я могу поехать с женщиной, которую люблю, в лес и там страдать от комаров. Ничего страшного со мной не случится.
— А если она завтра скажет: «Мы переезжаем в Тулу»?
— Тогда я спрошу, чем ей не угодила Москва.
— А если скажет: «Потому что я решила»?
— Тогда я скажу «нет».
Вова прищурился.
— То есть можешь?
— Вов, я не кастрирован, я просто не воюю за каждый сантиметр территории, как дачный сосед из-за забора.
— Звучит как оправдание.
— Всё, что тебе не нравится, звучит как оправдание.
— А всё, что тебе нравится, звучит как философия.
Тимур улыбнулся.
— Вот поэтому мы и дружим.
Диалог начал сходить на нет.
Вова не смог до конца зацепиться за мысль, но ему казалось, что правда всё-таки на его стороне. И что какую-то мысль в голову Тимуру он заложил.
А там, глядишь, новая встреча, новый виток разговора — можно будет ещё водички подлить.
Самое забавное, Вова спокойно относился к Насте.
Она не вызывала у него негативных чувств. Более того, он признавал, что она не глупая девушка и с ней интересно поддерживать диалог.
Но Настя — это девушка Тимура.
А Тимур — друг.
За него Вова переживал больше.
Точнее, переживал он не за Тимура, а за то, каким Тимур становился рядом с ней.
И, возможно, ещё за то, что в этом новом Тимуре Вова не всегда понимал, где теперь его место.
Глава 6
Игра в «Монополию» явно была лишней.
Да, под конец встречи их осталось буквально пять человек. Да, вроде бы надо было чем-то занять вечер, пока алкоголь ещё не решил за всех, что пора говорить о смысле жизни и бывших начальниках. Но всё равно — лишняя.
Особенно учитывая, что при всей своей рассудительности касаемо отношений, жизни и работы Тимур так и не научился играть просто для того, чтобы провести время.
Если играть — то обязательно выигрывать.
Иначе смысл?
А в «Монополию» он последний раз выигрывал лет десять назад. И то на мобильном телефоне, играя против компьютера, где соперники были готовы продавать улицы, если предложить цену в два раза выше рыночной.
С живыми игроками такой финт не прокатит.
Да и кубики зачастую не сулили Тиме удачи.
В этом плане более удачливыми были Вова и Настя.
Во многих играх этой компании, между прочим, более удачливыми или более умными оказывались именно они.
Тиму злило, что он не может выиграть. Поэтому он зачастую становился просто наблюдателем или организатором игр — ведущим, человеком с правилами, тем самым занудой, который помнит, сколько надо платить, когда ты попал на чужую клетку.
К единственной радости Тимы, когда они играли в «Монополию», они почти никогда не доигрывали до конца.
Хотя нет. Один раз эпизод был.
Практически этой же компанией они выпивали на даче, ночью оставили игровое поле и фишки на столе и разошлись по комнатам спать. Утром, позавтракав на веранде, доиграли.
Есть ещё момент в некоторых играх, когда играешь компанией: участники потихоньку выбывают. И вот ты остаёшься вдвоём с кем-то, а большинство уже заняты продолжением банкета. Мало у кого появляется азарт доиграть. Большинству хочется присоединиться к алкоголю или разговорам.
Этот вечер так бы и закончился.
Несколько бутылок вина. Несколько бутылок виски. Пицца с роллами.
Сочувствие Вове и его девушке Кристине за то, что весь этот бардак утром нужно будет убирать.
По сути, он так и закончился.
Только один диалог разбавил вечер.
Вечер был приятный и хороший. С возрастом всё реже встречаешься и собираешься компаниями. Но каждый такой вечер будто становится чуть тише, чуть проще. Разговоры всё чаще про детей, про здоровье, про работу, про спину, которая болит не метафорически, а реально.
А не про прыжки с парашютом или подъёмы в горы.
— Насть, как думаешь, Тима в отношениях с тобой поменялся? — не выдержал Вова.
Он держал кубики от «Монополии» в одной руке, бокал с виски и колой — в другой.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
Если не знать Настю, её ответы часто могли казаться стороннему человеку резкими. Как будто она сразу нападала на каждый вопрос. Но Тима, например, знал: это просто её манера характера.
— Ну вот с палатками. Ты хочешь ехать, он не хочет. И это только один эпизод. Были и другие. Например, когда он уезжал домой с тусовки вместе с тобой, хотя ему хотелось ещё остаться.
Кристина и Тима молчали. Молчал и Саша, который был в компании без девушки и поэтому, возможно, чувствовал себя экспертом и одновременно человеком, которому лучше не лезть.
Настя посмотрела на Вову.
— Ну я его не заставляю что-то делать. Это всегда его выбор.
— Но были эпизоды, когда ты делала то, что хочет он, а ты, допустим, не очень?
— Конечно были, — ответила она. — Просто ты их не замечаешь, потому что тебе интереснее смотреть, где он якобы прогнулся.
— Я не говорю «прогнулся».
— Но думаешь.
Вова улыбнулся.
— Я думаю, что он изменился.
— Все меняются.
— Не так.
— А как надо? Чтобы он до смерти оставался тем же упрямым мужиком, который в двадцать пять мог спорить с табуреткой, если ему казалось, что табуретка не права?
Саша прыснул в бокал.
— Табуретка, кстати, редко признаёт ошибки, — сказал он.
Тимур посмотрел на него.
— Вот поэтому я с мебелью больше не спорю.
Кристина улыбнулась, но Вова не отступал.
— Я не про табуретки. Я про характер.
— Можно я отвечу? — вставил Тимур.
Вопрос был скорее сарказмом, чтобы подлить масла в огонь, чем реальной просьбой разрешить ему сказать что-то.
Настя вспыхнула.
Она не оценила шутку своего мужчины. Ей показалось, что он скорее подыгрывает Вове. Тут, вероятно, немного вино в её организме притупило оценку действий. Вряд ли она всерьёз думала, что Тимур поддерживает Вову.
Пока Настя не сказала какую-нибудь колкость в ответ, особенно видя, как на вопрос Тимы улыбнулись Саша и Кристина, Тимур продолжил:
— Вов, смотри. Мне приятно, что ты переживаешь за меня. Правда приятно. Но ты серьёзно считаешь, что у меня мягкий характер? Ты серьёзно считаешь, что находясь в социуме, я не отстаиваю свою точку зрения, не высказываю её? Что я где-то молчу, если считаю что-то неправильным?
— Я не это сказал.
— Но близко. Пойми, есть разделение на социум и отношения с девушкой.
Он сделал паузу, потому что сам услышал, как сейчас начнётся речь. А речи после алкоголя — это всегда риск. Можно сказать умно. Можно сказать так, что утром захочется переехать в другой город.
— Мужчина в социуме лев…
— Прости, ты больше на львёнка похож, — подколол его Саша, намекая на комплекцию Тимы.
Все засмеялись.
У Насти взгляд стал холодным. Казалось, ей хотелось прямо сейчас порвать на месте любого, кто скажет что-нибудь шутливое про Тиму.
Тимур это заметил.
И ему стало тепло.
— Ну да, львёнок, — легко согласился он. — Так вот. Безусловно, мужчина должен ебашить, несмотря ни на что. Должен быть сильным не в плане физическом, а в моральном. Чтобы вокруг понимали: если с ним говорить, надо быть готовым отстаивать свою точку зрения. Что у него есть характер, есть мнение, что он не будет сдерживать себя, если считает, что что-то не так. Но в отношениях с девушкой зачем мне быть львом? Чтобы что?
Вова хотел ответить, но Тимур не дал.
— Чтобы я доказал любимой женщине, что я главный? Чтобы она поняла, что я могу стукнуть по столу? Ну могу. И что? Я от этого лучше стану? Она счастливее станет?
Кристина покрутила бокал в руках.
— Ну иногда женщине хочется чувствовать, что мужчина принимает решения.
— Согласен.
— Что за ним как за каменной стеной.
— Тоже согласен.
— Тогда зачем нужен мужик, который как котёнок в отношениях? — спросила Кристина. — Разве он не должен иногда говорить: «Я сказал», стукнуть по столу, чтобы чувствовалось, что за ним ты как за каменной стеной? Недаром же говорят: выходят замуж. То есть я за мужем стою.
По взгляду Насти было понятно: она поняла, куда ведёт Тимур. И уже не собиралась бросаться и рвать всех, вставая на защиту своего мужчины.
Тимур усмехнулся.
— Так лично мне нужна женщина, которая знает, какой я вне отношений с ней. Мне нужна женщина, которой не нужно доказывать, что, оказавшись правым в споре с ней, я доминант.
— Красиво, — сказал Вова. — Но удобно.
— Что удобно?
— Прикрывать слабость философией.
На секунду стало тише.
Тимур посмотрел на друга уже без улыбки.
— Вов, слабость — это когда ты можешь доказать свою силу только рядом с тем, кто тебя любит. Вот это слабость. Когда на работе молчишь, начальнику улыбаешься, в компании проглатываешь, а дома приходишь и начинаешь быть царём, потому что девушка никуда не денется. Вот это слабость.
Саша перестал улыбаться.
Кристина опустила взгляд в бокал.
Вова тоже замолчал, но видно было: спор внутри него ещё не закончился.
— В отношениях с любимой девушкой, — продолжил Тимур уже спокойнее, — я хочу быть мягкой плюшевой игрушкой. Я не хочу побеждать её в спорах, потому что мне всё равно, кто из нас прав, если в итоге мы оба стоим с раздолбанным настроением. Мне важнее диалог с ней. Понимаешь?
— Не всегда, — честно сказал Вова.
— Просто мне кажется, если ты герой-мужик именно в отношениях с девушкой, то ты утверждаешься за её счёт. Ну надо тогда идти и искать оппонента, с которым можно и нужно бороться. Начальник на работе. Коллеги. Женщина в парке «Сказка», которая говорит, что аттракцион уже закрыт, хотя до закрытия ещё семь минут. Вот там — да. А в отношениях?
— Женщина в парке «Сказка»? — переспросила Кристина.
— Это отдельная боль.
— Ты с ней спорил двадцать минут - поддержала диалог Настя
— Потому что аттракцион не был закрыт.
— Мы всё равно не попали.
— Но я отстоял принцип.
— Перед закрытым аттракционом?
— Зато как лев.
Настя фыркнула.
Напряжение немного спало.
Но история с парком «Сказка» была не совсем шуткой.
Тогда Настя впервые увидела его таким, каким его знал Вова. Не домашним, не нежным, не тем, который отправляет ослика «иа» и улыбается её раздражению, а человеком, который может вцепиться в принцип зубами и не отпустить, даже если всем вокруг уже хочется мороженого и тишины.
Это был какой-то детский аттракцион, куда они вообще попали случайно. То ли с племянником, то ли с детьми знакомых — Тимур потом всегда путался, потому что в его памяти осталась не причина похода, а женщина в форме, которая сказала:
— Всё, закрыто.
— Как закрыто? — спросил он.
— Закрыто.
— До закрытия семь минут.
— Уже не запускаем.
— Но написано до девяти.
— Мужчина, не начинайте.
Вот тут, конечно, она ошиблась.
Фраза «не начинайте» для Тимура иногда работала как кнопка «начать обязательно».
— Я не начинаю, — сказал он. — Я читаю расписание.
— Расписание у нас одно, а правила безопасности другие.
— А где написаны эти правила?
Настя тогда стояла рядом и сначала ей даже было смешно. Потом не смешно. Потом снова смешно, но уже от того, что у него реально горели глаза. Он не скандалил. Не хамил. Не орал. Он просто методично, спокойно и с какой-то пугающей вежливостью доказывал женщине, что если написано до девяти, значит до девяти.
И в тот момент Настя поняла: нет, он не мягкий.
Он просто не хочет быть таким с ней.
Поэтому сейчас, за столом, когда Вова спрашивал, не изменился ли Тима, Настя уже знала ответ лучше всех.
Вова перевёл взгляд на неё.
— Ты такая?
— Какая?
— Которой не нужно, чтобы он доказывал, что он мужик.
Настя посмотрела на Тимура, потом снова на Вову.
— Ну если подумать логически, — саркастически ответила она, — я с ним. Что это может значить?
— Это может значить, что у тебя странный вкус.
— Возможно.
— На львят.
— На людей, — отрезала она. — А не на тех, кто всё время играет роль.
Вова улыбнулся, но уже без прежней уверенности.
— Ладно. Допустим.
— Не «допустим», — сказала Настя. — Просто ты смотришь на него как на друга из прошлого. А я живу с ним сейчас.
Тимур промолчал.
Эта фраза попала куда-то глубже, чем он ожидал.
Вова тоже замолчал.
И на секунду всем стало понятно, что разговор вообще-то был не только про Настю. И не только про палатки. И даже не только про мужиков, львов и плюшевых игрушек.
Он был про то, что люди меняются, а кто-то рядом продолжает держать в руках старую фотографию и злиться, что живой человек на неё больше не похож.
Глава 7
Домой они вернулись поздно.
Тима принял душ, и алкоголь в крови очень сильно порывался заставить его потратить больше воды, чем нужно на помывку. Душ вообще был опасным местом после алкоголя: сначала ты просто моешься, потом вдруг начинаешь обдумывать жизнь, потом вода становится идеальной температуры, потом ты уже не человек, а философская креветка под струёй.
Настя охладила его пыл.
— Ты там жить остался?
— Я размышляю.
— О воде?
— О вечном.
— Размышляй быстрее. Вечное подорожало.
Они лежали в кровати. Свет был выключен.
Тимур чувствовал её рядом. Не видел, но чувствовал: тепло, дыхание, лёгкое движение под одеялом.
— А как же мужик — убивать мамонта, женщина — сидеть в пещере и поддерживать очаг? — вдруг спросила Настя.
Он повернул голову в её сторону.
— Так если у тебя жирнее мамонта получается добыть, а у меня получается лучше, чем у тебя, его приготовить, мне теперь нужно искать женщину, которая лучше меня готовит, а тебе — мужчину, который убивает больше мамонтов?
— Неплохая мысль, — потянулась она под лёгким одеялом. — Я же должна выбрать для потомства наиболее сильного льва.
— Согласен. Только потом о чём ты с ним будешь говорить?
— Так он будет ещё и умный, начитанный, красивый как Джейк Джилленхол, — мечтательно протянула Настя.
Она его дразнила.
И знала, что дразнит.
Она знала, какой у него характер. Знала, какой эмоциональностью он зачастую обладает. Знала, что для него нет понятия авторитетности, если только человек делом не докажет, что к нему можно прислушиваться.
Она знала, что он не глупый. И знала, что мамонта он добывает не хуже других мужчин.
Она прошла с ним в отношениях и страсть, когда они не могли друг от друга оторваться, и период, когда страсть поутихла, и битву характеров.
И она знала, что ей сказать и куда посмотреть, чтобы он как спичка загорелся.
Крики, ссоры, споры — всё это было.
И, наверное, ей иногда хотелось криков, споров и оров. Не потому что она любила разрушение. А потому что в ней самой было много огня, и иногда этот огонь просил другого огня в ответ.
Первое время она даже специально искала, где он вспыхнет.
Не всегда осознанно. Не так, что она сидела с блокнотом: «Сегодня проверим пункт три — ревность, пункт четыре — бытовая претензия, пункт пять — молчание как вид пытки». Нет. Просто у каждого человека есть свои способы понять, рядом с ним живой человек или удобная мебель.
Настя проверяла огнём.
Тимур сначала отвечал огнём.
Они могли спорить из-за такой ерунды, что если бы стенам дали право голоса, стены бы попросили их обоих заткнуться и вызвать специалиста.
Однажды они поругались из-за тарелки.
Точнее, не из-за тарелки. Конечно, не из-за тарелки. Никто никогда не ругается из-за тарелки. Тарелка — это просто маленький белый круг, на который люди складывают всё, что не сказали за последние три недели.
— Почему ты её не убрал? — спросила Настя.
— Потому что я не успел.
— Она стоит с утра.
— Значит, я долго не успеваю.
— Очень смешно.
— Я стараюсь.
— Тебе всё шутки.
И вот тут нормальный человек мог бы встать и убрать тарелку.
Но Тимур в тот период был не нормальный человек, а мужчина с принципами. Поэтому он зачем-то начал объяснять, что одна тарелка в раковине не является системным разрушением быта, что он тоже много чего делает, что вообще если посмотреть статистически…
На слове «статистически» Настя посмотрела на него так, что он сам понял: сейчас статистика умрёт первой.
Они поругались.
Потом он ходил по кухне, злился, доказывал что-то, а потом вдруг увидел её лицо. Не злое даже. Уставшее. И почему-то очень одинокое.
И в этот момент его дурацкое желание победить рассыпалось.
Он подошёл.
— Не трогай меня, — сказала она.
— Угу.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
— Тимур.
— Настя.
Он поцеловал её.
Она сначала оттолкнула.
Он отошёл. Подождал. Потом подошёл снова.
Первые несколько раз в их отношениях он подходил с улыбкой. Как человек, который знает, что перед ним не враг, а любимая женщина, просто сейчас она в боевых доспехах и с мечом.
Но она понимала, что черта пройдена, когда он подходил поцеловать её без улыбки. Серьёзно глядя в глаза.
И тогда она понимала: да, она Зена, королева воинов. Но что ей даст победа, если можно сейчас ответить на его поцелуй и дальше жить с ним?
Конечно, иногда одним поцелуем не заканчивалось.
Тимур после этого всегда говорил, что не обязательно злить его, чтобы он вспомнил, что у них вообще-то не только споры в отношениях
— У тебя странный вкус на мужчин, — сказал он в темноте. — На мой взгляд, Джейк Джилленхол не самый симпатичный из мужчин.
— Согласна, — улыбаясь, подтвердила Настя. — У меня странный вкус на мужчин.
— Очень странный.
— Катастрофический.
— Но уже поздно менять.
— Почему?
— Потому что я привык.
— К чему?
— Что ты странная женщина со странным вкусом на мужчин.
Она тихо засмеялась.
В темноте этот смех был почти нежнее поцелуя.
— Знаешь, — сказала она через паузу, — Вова правда за тебя переживает.
— Знаю.
— Он не злой.
— Я знаю.
— Просто он тебя помнит другим.
Тимур молчал.
— А ты сам? — спросила она.
— Что я сам?
— Ты скучаешь по тому себе?
Он не сразу ответил.
Вопрос был не из тех, на которые можно бросить шутку и закрыть тему. Хотя очень хотелось. Очень. Где-то внутри уже стояла очередь из трёх дебильных ответов, один лучше другого.
Но он не сказал ни один.
— Иногда, — честно ответил Тимур.
Настя чуть повернулась к нему.
— Почему?
— Потому что раньше всё казалось проще. Если не согласен — спорь. Если злишься — бейся. Если кто-то отдаляется — догоняй. Если любишь — доказывай. Если друг — значит навсегда. Если женщина — значит надо быть сильным каждую секунду, иначе кто-то решит, что ты слабый.
— А сейчас?
— А сейчас я понимаю, что можно устать быть памятником самому себе.
Настя молчала.
— И что? — спросила она тихо.
— И ничего. Просто я не хочу больше доказывать силу там, где мне хочется тепла. Не хочу бегать за дружбой, если человек сам давно ушёл. Не хочу покупать цветы, чтобы поставить галочку. Не хочу спрашивать «как дела», если на самом деле хочу отправить ослика. Не хочу быть львом в собственной спальне, если могу быть человеком.
Она не ответила сразу.
Потом сказала:
— Для философской креветки звучит неплохо.
Тимур улыбнулся.
— Я старался.
С этими словами она повернулась к нему и поцеловала.
Прекрасно понимая, что будет дальше.
А Тимур снова подумал, что счастье любит тишину.
Но иногда, перед тем как замолчать, оно всё-таки смеётся.
И, может быть, именно поэтому каждый раз было как в первый раз.