8 глава
1927 год
Робко подкрадывалась весна, как-то осторожно прибежит на день, пригреет солнышком, поманит золотым лучом, и снова снег и морозы. Но все чаще и дольше выходило солнце, прогревая землю, все больше таял снег. Чернели поля и степи, лишь в низинах еще лежали сугробы, налетели грачи и орали на всю округу, строя свои гнезда. Расселись на все деревья и горланили, что уши закладывало. Это они весну докричались, вызвали, что пришла наконец. Небо светлело, а облака по-летнему становились легче и пушистее. И к середине апреля окончательно пришла весна.
Мужики посматривали на птиц, трогали землю, перешептывались и боялись сеять. Вроде пригрело, но вдруг ударят морозы, погибнут посевы. Но жаркие дни и ветры высушивали землю, посевы тоже погибнут в сухой земле. Решено было сеять. Вышли мужики на свои наделы, верные жены рядом, дети-подростки вовсю помогали отцам.
Вышел сеять в этот раз Михаил один, Марья на сносях, два года ждали следующего ребенка, вот-вот появится на свет. Егорка уж больно просился с отцом, да куда там, всего-то пять лет, даже лошадь не может под уздцы вести, не слушает его упрямый мерин, не чует еще хозяина в нем. Но скотину кормить и навоз грести уже приучен, ловко получалось помогать матери, особенно сейчас, когда живот был огромен, а спину ломило.
Матери Пелагея и Степанида по очереди бегали к детям помочь, коров доить тяжело, с животом сидеть на корточках неудобно, да и лягнуть может. Михаил в поле пораньше уходил, отец свое поле сеял, Илья с сыновьями свое, отделились от отца тоже. С умом отделялись, на всякий случай – если вдруг не урожай. Благодарна была Марья безмерно и свекрови и матери, тяжела была эта беременность, уж очень отекали ноги, а силы к вечеру совсем покидали ее. Михаил хмурился и наказывал матери стеречь свою жену, не оставлять одну надолго. Егор тоже присматривал, все прислушивался и подолгу смотрел на мать. Отец и ему нашептал на ушко, на дальний огород водил, чтобы мать не услышала, давал наказ и объяснял, что делать и куда бежать. Помнил Егорка слово «пора», хоть и малой был, всю ту суету и беготню, которая началась сразу. А еще помнил, как дед Пётр не спал до утра, все курил и думал, нещадно жег лампу, не жалея масло. Только потом, когда родился Федька, все были радостными и живыми, только тогда всех отпустило. Дед Пётр даже гармонь принес, сыграл он всем тогда веселую песню, что баба Пеля танцевать пошла. «И куда усталость у всех девалась», — все удивлялся Егор.
Родился Феденька слабенький, как котенок пискнет и сил не остается. Охали бабки над ним и стонали, как же выкормить родимого, последыш ненаглядный с синими, словно васильки луговые, глазками на пол-лица. Молоко материнское, ласка и забота, а еще жар русской печки, на которой лежал новорожденный, сделали свое дело, и к маю окреп ребенок и заулыбался.
Пришел май, первого числа всех погнали на демонстрацию, День интернационала! Заставили взять красные флаги и лозунги и идти строем по селу к сельсовету, где будет проходить митинг. Из города приехал партийный деятель, который долго и нудно говорил про подвиги народа, про планы на будущую жизнь и партию. Казанцевы не пошли, под дулом еще не вели, а значит, всегда можно свалить все на работу, пасха неделю как прошла, Казанцевы не работали, тайно праздновали дома, угощаясь варенными яйцами и пирогами.
Советская власть уже во всю лютовала, по всей стране сносили купола церквям, храмы использовали как амбары и клубы рабочей молодежи, грабилось церковное добро, подсвечники и кресты, арестовывали священников или просто расстреливали на месте за неподчинение советской власти.
Храм в Котловке не грабили, нечего просто было грабить, и колокол остался на месте, все добро церковное унесли и спрятали в один день и разом. Кто, так и не дознались. Через какое-то время в Котловку приехали представители Советской власти во главе с комиссаром. Получили распоряжение передать все имущество церкви в пользу государства. Тут они узнали, что их опередили. А колокол не смогли снять, слишком большой он был и тяжелый, сил не хватило и людей, сельчане практически все отказались делать это, лишь особо прыткие, такие, как Санька Болтун Кузнецов, наводили суету и всячески показывали приехавшим из города, что они готовы всегда и во всем помочь светлой советской власти, но и их сил было недостаточно, так и плюнули городские и уехали. Стоял храм, как и полагается, не сарай какой.
— Мама, пора, — скорчилась от схватки Марья.
— Егорка, беги за бабаней! — вскочила Пелагея.
— Бегу, ба, — выбежал малец из дома, грохнув дверью.
— Ой, мама, ой, ой, — взвыла Мария.
— Что? Что, доча?
— Ой, не успеет бабаня, сама принимай, ой, ой, ай!!! — закричала Мария, откинувшись на подушки, успев согнуть колени.
— Осподи помилуй, помоги, сохрани, Осподи!!!
Крик младенца произошел через минуту, а через две в дом ворвалась баба Нина с Егором.
— Батюшки, все что ли? Сами? Ты чего же дотерпела, Марья?
— Ой, баб Нин, не терпела я, полилось, и все уж, тужусь, как так быстро, сама не поняла, — улыбнулась Маша легким родам.
— Егорка, беги в поле, отцу скажи, родился же! — крикнула Пелагея.
Михаил уже возвращался с поля, досеял как раз, и душа не на месте была все утро, торопил мерина, понукал, чтобы тащил плуг быстрее. Егорка мчался во весь опор, не жалея босых ног, не чувствуя острые камушки и сухие колючки, что остались с прошлого года, гоняемые ветром.
— Тятькаааа!! — увидев отца, Егорка закричал.
— Ты как здесь, сынок? — еле остановил коня от быстрого галопа Михаил. — Случилось чего? — Подхватил сына в седло.
— Родился, тять, за тобой послали! — счастливый малец никак не мог отдышаться.
— Эээх! Родиииился!!! — вскрикнул радостный отец и пришпорил коня.
Егор держался за седло, и был самый счастливый в этот момент, и даже сам не понимал, отчего же так радостно, оттого что отец улыбался? Ведь у него, у Егора, уже есть два брата, и это не особо и радость, как считал малец, а тут еще совсем младенец, с ним не поиграть в догонялки. Но чувствуя, как заволновался отец, видя, как бабушка и мать улыбались, вдруг понял, что рождение ребенка -это самая что ни на есть радость и счастье!
Михаил почти на полном ходу спрыгнул с коня возле дома, бросил узды сыну.
— Егор, привяжи пока, попозже загоню!
Марья слышала, как фыркнула лошадь, застучали сапоги по крыльцу, знала, что через минуту увидит любимого мужа, как отдаст ему в руки драгоценный кулек.
— Марья! — влетел в горницу счастливый муж. Ну давай сына, — протянул руки Миша.
— А нету сына.
— Как нет!? — чуть не поперхнулся Миша.
— Есть дочь, у нас родилась дочка!!! — засмеялась Марья.
Михаил завороженно и ошалело застыл на месте, боясь вспугнуть это новое слово в доме. Дочка! Слово было странным: на вкус, словно сахарный арбуз, на запах, как медовая липа, а если потрогать, то наверно, как мягкий пух желтенький, что у цыпленка через сутки появляется, вот такое это слово странное: доченька!
На цыпочках подошел отец к люльке, где лежало его счастье и все драгоценности мира, и долго, долго смотрел на белые щечки и розовые губки, так и не решившись взять в свои огромные мозолистые руки такой нежный хрусталь.
Младенец сладко спал, он еще не знал, что своим появлением на свет подарил стольким людям такое волнение, удивление, счастье и радость — и все это в один миг.
Через несколько дней бывший священник для всех, но не для Бога, тайно и ночью пробирался задами и огородами к бане Михаила Казанцева, там свершилось таинство крещения младенца Анастасии — возрождение жизни.
— Имя у нее правильное, Богом данное, с ее появлением все наладится, — тихо сказал священник Алексий при всей родне,что с трудом поместилась в небольшой бане, с плотно занавешенным единственным окошком.
Егор в сомнении и смятении смотрел на маленький сверток в руках отца и совершенно не понимал, как же ему теперь быть старшим братом... Сестре.
На рождение Фёдора дед Пётр также подарил младенцу серебряную ложку, только камни на рукоятке были зеленые, и Николеньке сделал такой же подарок, на ложке его камни были синие, посчитав, что не справедливо Егорку выделил. Но с рождением внучки крепко задумался дед, какой же ей дарить подарок? Ложку, как мальчишкам, дарить не хотел.
Измаялся весь Казанцев, вздыхал и покряхтывал, не спалось на печке и не сиделось на любимой лавке под окном, не выдержала Пелагея:
— Ну чаго? Ну что маешься, старый?
— Отстань! — махнул рукой по привычке Пётр.
— Говори, что душу тревожит? Спать не спишь и мне не даешь, уйду к детям, один останешься!
— Вот и иди! — психанул дед.
— Вот и пойду, говори, чаго тревожит! — не сдавалась Пеля.
— Дарить Насте не знаю, что! Вот что! — с вызовом и обидой ответил Казанцев.
— Осподи, ну ложку дари, чаго еще!
— Какая ложка!? Она тебе что, внук, каких тьма уже, единственная на всю семью, тут подумать надо! Ой ну! Тьфу! — вскочил Пётр и быстрым шагом насколько мог пошел в сторону мельницы.
— Вот старый пень! Посмотри на него! — тоже взорвалась Пелагея.
Шли годы, менялась жизнь в стране, менялась мода и прически, старшее поколение в деревнях и селах еще как-то удерживали молодежь в традициях, а в городах во всю шел процесс. Отрезались нещадно косы и длина платья, снимались платки и косынки, надевались шляпки-котелки́, запрещались рюши и воланы, ведь это был признак буржуев. А в деревнях все чаще можно было увидеть «кожаные пиджаки».
«Уничтожим кулака как класс!»,» Долой кулака из колхоза!», « В нашем колхозе нет места попам и кулакам!» Вот такие лозунги все чаще и чаще стали звучать на собрании в клубе, на митингах и праздниках, ярые борцы за коллективизацию до хрипоты орали с импровизированных трибун.
— Батька! — ворвался Михаил к отцу.
— Осподи, да ты чего так врываешься? Я чуть с лавки не громыхнулся, — вскочил отец.
— Бать, беда! — крикнул Михаил и заметался по избе, от печки до лавки и обратно.
— Кака така беда? — грохнулся отец на лавку и вытаращился на сына.
— Осподи! — выбежала мать откуда-то из-за занавески. — Что с детьми? Марья?
— Нет, мам, все хорошо и с детьми и с Марией, дайте сказать!
— Говори, сын! — дрогнувшим голосом сказал Казанцев. — Уйди с глаз! — крикнул на жену Пётр.
Как ветром сдуло Пелагею, кипел Пётр — видела.
— На мельницу мужик заезжал давеча, спрашивал про кузню, есть, нет, лошадь захромала, издалеча он. Пока объяснил, куды ехать, разговорились мы, спрашивал он: «Большевики не трогают тута?»
— Нет говорю, а чего?
— В Ядрино говорит, раскулачивают, обозы ему навстречу попались, рев стоит в округе, с малыми детьми едут к станции, как голодранцы с узелками, говорят, лес валить отправляют в тайгу сибирскую.
— Царица небесная, — перекрестился Пётр.
— Осподииии, — завыли за занавеской.
— Собирай сход Мишка, без баб, давай только мужиками, отправь Марью с детьми сюды, а мы к тебе все придем, Пелагея!
— Чаго, Петруша?
— Самогон достань, снеди собери, с Михаилом отправь, Марье некогда готовить-то на нас ораву.
— Сейчас, сейчас, — смахнула слезы Пеля, засуетилась, забегала в подпол и обратно, совершенно не видя, как муж и сын сидели на лавке словно горем убитые.
Илья с сыновьями, Пётр и Михаил с Егором сидели за столом. Марья накрыла стол, крикнула детей, подхватила на руки Настю и обернулась:
— Ну, сидите, Егор идем.
— Я с батей останусь, — сдвинул брови старший сын.
— Идем сынок, — попросила ласково мать.
— Пусть останется, большой он, Маша, пусть вникает, — ответил Михаил.
Ушла Марья в задумчивости, Николенька младше всего на год, но отец не позволил остаться.
— Говори, батя, свое слово, — повернулся Мишка к отцу.
— Вас слушать для начала хочу, что делать будем?
— Уезжать надо, — сказал Илья.
— Куды? А добро нажитое? Лавка, мельница, кузня, скотины сколько, табун лошадей какой теперь, племенных-то сколько стало?! Куды это все? — вскрикнул Михаил.
— Кузню жалко, — сказал Кондрат.
— Мельницу еще больше, только доход пошел хороший, — ответил Иван.
— А я за лошадей помру, — ответил Стёпка и уронил голову на грудь.
Посмотрел медленно Пётр на каждого мужика за столом и не знал, что сказать, все правильно сказано было, взгляд остановился на Егорке:
— А ты, Георгий Михайлович, что скажешь?
Подпрыгнул Егорка в ужасе, глаза как блюдца:
— Деда Петь, а Ядрино далеко? Скоро ли сюда приедут большевики?
— Хороший вопрос, умный! — посмотрел на Мишку отец.
Задумались все на несколько минут, медленно жевали пироги с капустой.
— Ядрино не наш район, далеко оно, там свои большевики, а здесь свои... – медленно, в раздумье, смотря в одну точку, проговорил Михаил.
— Значит срок неведом, — ответил Кондрат.
— Али завтра, али месяц, можа год пройдет, — вставил слово Илья.
— Подготовиться надо бы, может … — начал Стёпка.
— Продавать надо, что сможем, уменьшить стадо, добро в серебро переводить, но не разом, а не торопясь, чтобы не поняли они, — перебил Михаил Стёпку.
— Мельницу, кузню и лавку потеряем однозначно, с собой не увезем, а вот деньги от продажи скота или зерна выручить надо, надеюсь, есть у нас время, не оставит нас Бог, — ответил Пётр.
Кивнули все согласно с главой семьи, выпили молча, закусили.
— Кондрат, Стёпа, Иван, — скажите мне, сынки мои, как ваши бабы? Есть ли надежда на них? Не брякнут ли они чего, если сказать им? Невестки мои новые, родили мне они по правнуку, да вот не роднятся никак! Пойдут в колхоз, если дуло приставят, или род наш выберут, даже если впереди тайга? — спросил Пётр у внуков своих, гневно сдвинув брови.
Прошли свадьбы внуков в один день, не видать невесток, не слыхать, прошмыгнут за занавеску, и нет их, с утра доят, работу любую выполняют, но как будто нет их в доме. Анна или Марья как-то вошли в семью и остались, а эти как гости, злился Казанцев, лишнее слово сказать боялся в собственном доме.
— Дед, я за свою Антонину ручаюсь, не знал я, что тебя тревожит, и за мной пойдет хоть в преисподнюю. Против она колхоза и вступать туда не намерена, а не слыхать ее в доме, непривыкшая она и тебя боится, — сказал Кондрат.
— Хех, непривыкшая! Правнука родила, а все непривыкшая, как так, не понимаю!?
— Да моя Любаша такая же, — вставил Стёпа.
— Тьфу! — махнул рукой Пётр. — Чего боятся-то? Столько лет в одном доме!
— Моя Полинка не боится, зачем говорит, глаза мозолить? Вот и не лезет, но за нее ручаюсь, не подведет и за мной хоть в ад спустится, — сказал Иван.
— Надо решить, будем ли сеяться, если до весны за нами не придут? — спросил Пётр у семьи.
— Для начала надо решить, уезжаем ли мы сами или ждем, когда придут? — вставил Миша.
— Ждать надо, авось не тронут, — сказал Иван.
— А вдруг все потеряем? — заспорил Кондрат.
Начался спор нешуточный, пыхтели, злились, кричали и стучали кулаками по столу, притих Егор в углу стола, сидел не шелохнувшись, наблюдая, как решается судьба семьи и целого рода.