Часть 1-я. Заговор
Как и простые люди цари (царицы) и императоры (императрицы) умирают, кто прожив свою жизнь от естественных причин, а кто и преждевременно …
Завершая повествование о временах правления Елизаветы Петровны хочу привести одну интересную, но очень похожую на правду версию её смерти, высказанную Владимиром Бахмутовым Красноярским. Сразу скажу суть этой версии: Императрица Елизавета Петровна была отравлена супружеской парой Петра III и Екатерины Алексеевны, будущей императрицей Екатериной II.
Ну а теперь ознакомьтесь с этой версией и решите насколько она похожа на правду.
Петр Фёдорович и Екатерина Алексеевна. Молодая пара, сверстники, соотечественники, – и он, и она – немцы, еще и родственники. Екатерина приходилась своему мужу троюродной сестрой. Их деды (у Екатерины – по материнской линии, а у Петра – по отцовской) были родными братьями. Живут у своей тётки в России, при этом они знают, что Пётр должен стать императором этой большой страны после смерти благодетельницы. Пётр приехал в Россию в 1741 году, Екатерина чуть позже. Такая манящая перспектива, а тётушка молода и здорова. Начинают тянуться длительные годы ожидания… И в голове супругов или одного из них зарождается мысль о том, что совсем не плохо было бы поторопить уход императрицы в мир иной. Это я добавил от себя предваряя рассказ о жизни супругов в России при Елизавете Петровне.
Общались супруги между собой, без сомнения, на немецком языке. В окружении русских надзирательниц и челяди, не знавших немецкого языка, это, без сомнения, доставляло им немало радости и являлось предметом разного рода забав. Например, можно было вольно, и даже язвительно комментировать действия не только слуг и надзирательниц, но и передаваемые через них указания императрицы, не боясь, что их поймут. Разве такие полудетские шалости не сближают?
Петр Фёдорович действительно очень любил военное дело, особенно внешнюю его сторону, – мундиры, учения; при этом образец для подражания видел в Пруссии. Екатерина, судя по всему, смотрела на это подобным же образом, и это не удивительно. Ведь прусская армия считалась тогда лучшей в Европе, не говоря уж о том, что это была их родина. Не следует забывать, что она тоже была немкой, родилась и выросла в Пруссии, девчонкой бегала со своими сверстниками по улицам Штеттина, а её отец состоял на службе у прусского короля Фридриха II, был комендантом, а затем и губернатором этого города.
Можно ли думать, что в её душе не было никаких патриотических чувств? К тому же в исторической литературе немало упоминаний о том, что она, вела тайную переписку со своей матерью, и даже с королём Пруссии Фридрихом, как, к слову сказать, и Петр Фёдорович.
Вспоминая, как Петр обучал военному делу своих лакеев, Екатерина вскользь замечала, что, «кажется, и у меня был чин», признавалась, что в то время она была «поверенной» ребячеств Петра. Что она поддерживала с мужем «разговоры о подробностях по военной части», а он ставил её с мушкетом в караул у двери между их комнатами и обучал военным упражнениям, благодаря чему она научилась исполнять «все ружейные приемы с точностью опытного гренадера».
Историки пишут, что она была страстной охотницей, при этом часто охотилась вместе с мужем, то есть это было тоже общим для них увлечением. Добавьте к этому, что первую учебно-тренировочную крепость, построенную в Ораниенбауме, Петр Фёдорович назвал именем своей жены – Екатеринбург, а первый, сформированный им полк, – «Полком Герцогини», шефство над которым он поручил своей жене – Екатерине Алексеевне. Одна из галер, действовавших на Нижнем пруду в паре с галерой «Елизавета» была названа им в честь своей супруги «Святой Екатериной».
Разве всё это не свидетельствует о дружелюбном отношении великого князя к своей жене, искреннем её уважении? Проявление этого внимания не оставалось безответным. Современники писали, что Екатерина не единожды устраивала празднества, в том числе красочные фейерверки, посвященные успехам своего мужа. Так что их отношения того времени производят впечатление вполне нормальных, а если и с эксцессами, то такими, какие бывают в любой семье.
Даже в конце 1750-х годов, когда их отношения по всеобщему признанию окончательно разладились, Петр Фёдорович распорядился о строительстве двух небольших загородных ансамблей. Один, – для своей фаворитки Елизаветы Воронцовой; другой – охотничий домик с уютным садиком, построенный по проекту известного архитектора А.Ф.Кокоринова, – для своей супруги, великой княгини Екатерины Алексеевны. Да и сама Екатерина писала позже о том времени, что великий князь «еще имел ко мне невольное доверие, которое необъяснимым образом почти всегда сохранялось в нем, хотя он сам не замечал и не подозревал того». Это признание Екатерины находится в вопиющем противоречии со многими положениями оставленных ею «Воспоминаний», в которых Петр Фёдорович представлен в самом нелицеприятном виде.
Из-за отсутствия в раннем юношеском возрасте светского воспитания, он, видимо, действительно не обладал аристократическими манерами поведения, был часто несдержанным, легко возбудимым, вспыльчивым, еще и не по возрасту по-мальчишески шкодливым и язвительно-насмешливым. У него напрочь отсутствовало чувство дипломатии, – «брякал», не подумав, что ему приходило в голову, ничуть не заботясь ни о том, какую это вызовет реакцию в его окружении, ни о последствиях своих слов, как лица официального, – наследника русского престола. Только лишь поэтому он действительно не подходил на роль правителя великой державы, каким являлась Россия.
Екатерина это быстро увидела, оценила, и сделала из этого свои выводы. В свете её собственных устремлений, такие качества мужа великую княгиню вполне устраивали, поскольку это возвышало её в глазах дворцового окружения и иноземных посланников. Правда, тщеславия у великого князя было ничуть не меньше, чем у его жены. При главенствующем его положении в семье, как наследника престола, это часто проявлялось в форме диктата и упрямства, сопровождаемого грубостью. Это как раз и было той «больной мозолью» в семейной жизни великой княгини, которая предопределила её неприязнь к мужу и последовавшую его нелестную характеристику в её воспоминаниях.
Были у Петра Фёдоровича и другие недостатки, уже чисто житейского свойства, – любил прихвастнуть, не чураясь при этом и выдумки, курил, был склонен к неумеренной выпивке, но самое, пожалуй, главное – был трусоват, терялся в неожиданной и сложной ситуации. Можно даже сказать больше – был лишён качества, свойственного большей части сильной половины человечества, – мужества и стойкости, что, в конечном счете, его и погубило.
Вместе с тем современники отмечали его простоту, дружелюбие, товарищеское отношение к приставленным к нему слугам, особенно к его камергеру – Сергею Салтыкову, с которым, как уже говорилось, у него сложились весьма доверительные дружеские отношения.
Что же касается того, что «у него было много женщин», как пишут некоторые историки, то это, конечно же, выдумки. Какое может быть «много», если, как на то жаловалась Екатерина, он и со своей законной супругой должным образом управиться не мог. Может быть, где-то на балу и «приволокнулся» за кем-нибудь по примеру иных кавалеров, но – платонически. На большее он вряд ли был способен, и в этом тоже была его «немужская» особенность.
Пусть читатель не заблуждается, считая, что Екатерина в отличие он него была скромной и послушной пай-девочкой. У неё недостатков тоже хватало: она была транжиркой, вечно нуждавшейся в деньгах, капризной и упрямой женой, заядлой картёжницей, еще и табачницей.
Нет, Екатерина не курила, и не увлекалась крепкими напитками, обходясь слабыми наливками и фруктовой водой, зато пристрастилась нюхать табак. Петр Фёдорович не раз распекал жену за эту вредную привычку, но добился лишь того, что она стала брать табак левой рукой, поскольку правую руку часто подавала для поцелуев кавалерам.
Да, Екатерина была умна, но это был ум дьявольский, иезуитской направленности. Нуждаясь в чьем-то содействии, она находила способ приблизить, «приголубить» этого человека, но, получив желаемое, выбрасывала его из своего окружения подобно изношенным перчаткам. Это качество её ума, столь ценимое в делах политических, вряд ли можно считать положительным в обстановке обыденной семейной жизни. А будучи рассерженной, она становилась злой, и в перепалке с мужем вряд ли уступала в грубых выражениях, как ему самому, так и Елизавете Воронцовой, о которой писали, что она ругалась как солдат. Именно на злобный её характер жаловался Петр Фёдорович своей тётушке в памятную ночь с допросом Екатерины о письмах Апраксину.
Но сейчас речь не об этом, а о том, как относились Екатерина и Петр Фёдорович к своей «тётушке», – императрице Елизавете Петровне. Было ли у них чувство сердечной к ней привязанности, или они относились к ней по-иному?
По духовному завещанию матери Елизаветы Петровны – императрицы Екатерины I, преимущественное право на русский престол имела не она, а сын ее старшей сестры Анны Карл Петер Ульрих, – теперь великий князь Петр Фёдорович. Об этом знал и он сам, и его супруга и, без сомнения, они не раз обсуждали эту тему.
Трудно сказать, не провоцировала ли Екатерина великого князя на какие-либо активные действия в этом направлении. Но известно, что когда в начале 1749 года Елизавета Петровна приболела, она, опасаясь чьих-либо конкурентных действий со стороны, сообщила мужу[1], что у нее есть полк Чернышева, назвала имена нескольких капралов лейб-компании, на которых они могут рассчитывать.
Одним словом, было немало дел, в которых интересы Петра и Екатерины совпадали. И потому более позднее заявление Екатерины Великой в её воспоминаниях, что «… наш образ мыслей и наши взгляды на вещи были до того различны, что мы никогда ни в чем не были бы согласны, если бы я часто не прибегала к уступчивости…» вряд ли соответствует действительности.
Н. М. Соротокина в своей повести «Императрица Елизавета Петровна. Её недруги и фавориты» пишет, что Екатерина «нетерпеливо ждала смерти этой «колоды», как она называла императрицу в кругу единомышленников. Это невольно вызывает вопрос: а ждала ли? Не принимала ли она мер к тому, чтобы сократить это ожидание? Во всяком случае, как говорят юристы, у неё был для этого мотив, и уже одно это требует рассмотрения такой версии.
В «Записках-воспоминаниях» Екатерины немало места уделено тому, как она любила Елизавету Петровну, как она оплакивала её кончину, но всё это, без сомнения, ложь, направленная на то, чтобы скрыть свои действия в этот период. Впрочем, рассуди сам, читатель. Та же Екатерина не единожды писала в своих «Записках», что «одно честолюбие меня поддерживало…», «рано или поздно я добьюсь того, что сделаюсь самодержавною русскою императрицею»; «Дело матери было выдать меня замуж. Но, по правде, я думаю, что русская корона больше мне нравилась, нежели его (мужа-наследника) особа …», «зная его свойства, я бы не пожалела его, но к короне русской я не была так равнодушна…». А теперь, подумай, каково ей было при её-то самолюбии в течение долгих семнадцати лет ждать этого счастливого момента, – момента достижения своей цели.
В феврале 1745 года Екатерина получила от императрицы один из первых выговоров. Другой выговор, более серьезный, касался её долгов. Как-то императрица сказала, – писала Екатерина, – «что я чересчур обременяю себя долгами, что все, что я ни делаю, глупо; что при этом воображаю, что я очень умна, но что я одна так думаю о себе; что я никого не обману, и что моя совершенная глупость всеми признана…».
Есть в «Воспоминаниях» и такие фрагменты: «Ее (императрицы) антипатия ко мне росла с каждым годом», «Я была в таком сильном отчаянии, что … это заставило меня решиться покончить с собою; что смерть предпочтительнее такой жизни…». Ну, что касается решения «покончить с собой», то это, конечно же, явный перебор из той же серии придумок, что и намерение покинуть Россию и уехать домой, – «к маме». Об этом она, притворяясь «бедной и несчастной», стоя на коленях и заливаясь слезами, молила императрицу в 1759 году, когда над ней стали сгущаться грозовые тучи.
Можно ли в это поверить при её-то уме, предприимчивости и самолюбии? Я уж не говорю о том, что это никак не увязывается с заявленной ею мечте о «русской короне». Так что нет, и не может быть никаких сомнений в том, что Екатерина была кровно заинтересована в устранение этого досадного препятствия на пути к достижению заветной цели. Каким образом?
На что намекает автор? – должно быть, подумает читатель, – уж не на то ли, что великая княгиня Екатерина Алексеевна способствовала преждевременной кончине Елизаветы Петровны?
Именно так! Мне даже кажется удивительным, что такая версия-предположение до сих пор не нашла должного места в исторической литературе, хотя для этого есть немало оснований. Разумеется, пытаясь выяснить подобный вопрос, не приходится рассчитывать на обнаружение исторических документов, в которых было бы прямо сказано о насильственном устранении Елизаветы Петровны с престола путем отравления. Такие дела исполняются тайно, причём по возможности без оставления следов. Но вот это последнее не всегда удается. И тайное порою удаётся обнаружить на основании косвенных свидетельств, тем более, если их достаточно много.
Попробую аргументировать выдвинутую гипотезу, рассчитывая на то, что читатель сам сделает выводы, но прежде хочу обратить его внимание на то, что в «цивилизованной» Европе того времени взятка, а если она не помогала, то яд, пуля и кинжал были традиционным подспорьем в решении подобного рода политических проблем.
В начале Семилетней войны едва избежал смерти французский король Людовик XV. 5 января 1757 года, когда он заехал в свой дворец в Версале, там его ждала засада; он был тяжело ранен ударом кинжала. Покушавшийся был схвачен и публично четвертован в Париже, но следствие так и не смогло, или не захотело выяснить, кто, зная расписание поездок монарха, пустил преступника во дворец.
Маркиза де Помпадур заболела кровохарканьем с «приступами лихорадки» как только из любовницы короля стала его советницей в делах политических. Надо сказать, что «лихорадкой» в то время называли общее болезненное состояние, часто не понимая его причин. Маркиза де Помпадур умерла в 1764 году, – через год после окончания Семилетней войны, в возрасте всего лишь 42 лет. На этом фоне смерть Елизаветы Петровны, наступившая в результате направленных действий её недругов, не кажется преувеличением.
Странная её болезнь своими симптомами весьма схожа с симптомами предсмертной болезни маркизы де Помпадур. Она, – пишут историки, – не раз избегала яда благодаря верному ей начальнику полиции. Иезуиты, якобы заботясь о «нравственности», пытались еще в 1756 году, – в начале Семилетней войны таким способом удалить маркизу от Людовика XV.
Но, пожалуй, самыми интригующими являются сведения, оставленные потомкам знаменитой княжной Таракановой, претендовавшей на русский престол. О правдивости её сообщений судить не берусь, поскольку в этом нет единства и у маститых историков. Однако не могу не рассказать о них читателю.
[1] Алексей Григорьевич Разумовский предположительно был супругом императрицы Елизаветы Петровны. Современники считали, что они состоят в тайном церковном браке
При её допросе в Петропавловской крепости она утверждала, что провела ранние годы в Киле у некоей госпожи Пере. В 1762 году в возрасте 9 лет, вместе с нянькой Катериной («немкой из Голштинии») какие-то люди вывезли её в Петербург, после чего обещали доставить в Москву к родителям (Елизавете Петровне с Алексеем Разумовским), но вместо этого отвезли к «персидской границе» и поселили у некой «образованной старушки». Там она чудом осталась жива после попытки Петра III извести её с помощью яда (не по наущению ли великой княгини Екатерины?). Она осталась жива, но заболела неведомой болезнью.
Современники утверждали, что в начале 1775 года, когда княжна Тараканова находилась в Риме, добиваясь встречи с кардиналом Александром Альбани, её здоровье продолжало ухудшаться. Из-за кашля с кровью и лихорадочных припадков ей всё больше времени приходилось проводить в постели. В мае 1775 года по приказу Екатерины она путем обмана была захвачена Алексеем Орловым, доставлена в Кронштадт, 25 мая уже находилась в Петропавловской крепости, а 26 мая была подвергнута допросу.
Если верить сведениям, оставленным княжной Таракановой на пороге кончины, в которых фигурируют и император Петр III в роли отравителя, и действия императрицы Екатерины II, завершившиеся смертью княжны, то нельзя не прийти к выводу об общности интересов и согласованности их действий в устранении этой конкурентки на русский престол. А схожесть симптомов предсмертного заболевания Елизаветы Петровны, маркизы де Помпадур и княжны Таракановой («кашель с кровью и лихорадочные припадки») невольно приводит к мысли об одинаковости их болезней, вызванных отравлением.
Перечень странных смертей в этот период европейских монархов и лиц, близких к престолу, этим не ограничился. Иезуиты вознамерились поднять мятеж в португальской Бразилии, предварительно устранив мешавшего им короля Португалии Жозе I Браганца. 13 сентября 1758 года несколько разбойников, нанятых королевским духовником-иезуитом, обстреляли из пистолетов карету монарха, ранив его. Он выжил и расправился с заговорщиками, разгромив иезуитское гнездо. Однако в том же году, к изумлению испанцев таинственно умерла их 47-летняя королева Барбара Браганца, – сестра Жозе I.
В этой связи не лишним будет задаться вопросом: а как относилась к деяниям иезуитов великая русская княгиня Екатерина Алексеевна? Так вот, – положительно! С сообщническим пониманием! Несмотря на бытовавшую среди русских людей дурную славу иезуитов, Екатерина, укрепившись на троне, предоставит этому гонимому по всей Европе обществу не только убежище в России, но даст им немалые льготы.
Такова была Екатерина. Основной принцип действий иезуитов – «для достижения цели все средства хороши» был основополагающим и в её действиях.
Подобно шахматисту-гроссмейстеру на сеансе одновременной игры все эти годы она вела свою игру и с великим князем, и с канцлером Бестужевым; с Понятовским и англичанином Уильямсом; прусским королем Фридрихом и офицерами гвардии. Сильно рискуя, играла с наиболее опасным для себя соперником – императрицей Елизаветой, не уступавшей ей в уме и деловитости, но несравненно более доверчивой, не допускавшей со стороны великой княгини вероломства.
Вплоть до 1756 года, – свидетельствуют современники, Елизавета Петровна отличалась отличным здоровьем. Но уже со следующего года её здоровье стало ухудшаться, что через четыре с половиной года привело к смертельному исходу. В свете рассматриваемой версии о причинах её заболевания и кончины немаловажно проследить за тем, под чьим медицинским наблюдением она находилась всё это время.
В 40-х годах её врачом был лейб-медик Герман Бургав Каау. В 1753 году, после его смерти в Петербург по распоряжению властей прибыл Павел Захарович Кондоиди, который был произведён в тайные советники и назначен архиатром (главным врачом при императорской особе) и президентом Медицинской канцелярии.
Среди русских медиков Павел Кондоиди оставил добрую память. По национальности он был греком с острова Корфу, но с детских лет жил в России и воспитывался у своего дяди, – суздальского епископа Афанасия. Дядя заботился о достойном воспитании племянника. Медицинское образование Кондоиди получил в Лейденском университете, там же защитил в 1733 году докторскую диссертацию. Свободно изъяснялся на немецком, французском, итальянском и других западноевропейских языках, знал греческий и латынь. Возвратившись в 1735 году в Россию, и выдержав в Медицинской канцелярии установленный экзамен, стал военным врачом.
С российской армией было связано более 10 лет его жизни, за это время он прошел путь от рядового лекаря до высшей в тогдашней военно-медицинской службе должности генерал-штаб-доктора. Историки пишут, что он создал первый в России подвижной (походный) военный госпиталь; под его руководством было осуществлено становление научного акушерства в России, организованы школы «повивальных бабок». Он ввёл русскую номенклатуру болезней, организовал медицинское делопроизводство включавшее ведение истории болезни («скорбных билетов»), как обязательного документа; ввел клиническое обучение и доцентуру. Регламентировал обязательное вскрытие трупов и усовершенствовал прозекторское дело; издал первый российский список врачей, составил русскую фармакопею для полевых аптек и военных врачей; написал инструкции по лечению оспы, кори и других инфекционных заболеваний; организовал при Медицинской канцелярии первую публичную медицинскую библиотеку и учредил ученые врачебные совещания (первое в России медицинское общество).
Большое внимание Кондоиди и его помощники уделяли подготовке преподавателей для госпитальных школ. На эти должности назначались наиболее способные их выпускники, которых для совершенствования в науках отправляли за границу, – в Лейден и Страсбург. Одним словом, Павел Кондоиди был выдающимся врачом, реформатором чуть ли не всех областей русской медицины, заложившим основы медицинского законодательства. Без сомнения он столь же ответственно относился и к своей обязанности наблюдать за здоровьем императрицы.
В том же 1753 году одновременно с Кондоиди при дворе появился 26-летний доктор Карл Крузе – зять умершего лейб-медика Бургав Каау. Его назначили главным доктором войск гвардии. В 1756 году в «Комментариях Академии» он напечатал исследование Г. Бургава о ртути, как лечебном средстве, и стал почетным членом Академии Наук.
По должности главного директора Медицинской канцелярии Павлу Кондоиди, приходилось заниматься общегосударственными медицинскими проблемами, в том числе и с выездами в другие города страны. Кто в его отсутствие наблюдал за здоровьем Елизаветы Петровны, доподлинно неизвестно, но по всей вероятности – постоянно находившийся при дворе Карл Крузе.
В январе 1756 года был заключен Уайтхоллский или Вестминстерский договор между Пруссией и Англией, направленный против Франции, Австрии и России. Одной из целей этого договора являлось укрепление позиций Пруссии в борьбе с Австрией и Россией, которую Фридрих рассматривал как потенциального противника.