Алина переехала в эту квартиру в апреле, когда все уже было подписано, поделено и расставлено по местам, как вещи после переезда, — с той лишь разницей, что вещи после переезда рано или поздно находят свое место, а некоторые другие вещи — нет.
Квартира была небольшая. Однокомнатная, на седьмом этаже панельного дома в тихом, почти сонном районе, где по утрам слышно, как переговариваются голуби на карнизе, а по вечерам кто-то в соседнем дворе методично и без видимой цели стучит чем-то железным по железному. Потолки низкие. Окна выходят на восток, так что в половине шестого утра солнце уже без спросу и без жалости врывается в комнату. На второй день Алина купила плотные шторы. Темно-синие, почти черные. Задвигала их на ночь и чувствовала, что квартира становится немного похожей на нору — тёплую, замкнутую, надёжную.
Ей нужна была нора.
После семи лет брака, после долгого и методичного разделения совместного хозяйства на «твое» и «мое», после разговоров, которые начинались спокойно, а заканчивались тишиной, которая была хуже любых слов, — после всего этого Алине нужно было место, где она могла бы закрыть дверь и знать, что за ней только она. Никаких претензий. Никаких взглядов, в которых читается все, что не было сказано вслух. Никаких чужих чашек на своей полке.
Она работала редактором — из дома, что было идеально. Просыпалась в восемь, варила кофе, садилась за ноутбук. К двум часам дня, как правило, делала все необходимое. Потом читала, гуляла или звонила Вике — единственной подруге, которая после развода не разделилась на «его» и «ее», а осталась просто подругой, что само по себе было редкостью.
Жизнь стала меньше. Тише. Проще.
Алина решила, что это хорошо.
Впервые она услышала шаги в начале мая.
Было около полуночи. Она уже лежала в постели с книгой, и книга была хорошая — из тех, что читаешь медленно, потому что не хочешь, чтобы она заканчивалась. За окном ровно дышал ночной район: редкая машина, чей-то далёкий смех, голуби, которые даже ночью иногда воркуют на карнизе, — беспокойные птицы, от них никакого покоя.
И вдруг — сверху.
Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.
Тяжелые, медленные, размеренные. Как будто кто-то большой идет по комнате, и каждый шаг дается ему с трудом — или он просто не торопится. Направление всегда одно: от окна к двери. От окна к двери. Снова. Снова.
Алина опустила книгу. Посмотрела в потолок.
Ничего особенного. Сосед ходит. У людей бывает бессонница. Люди ходят по ночам — пьют воду, смотрят в телефон, просто ходят, потому что не спится. Это нормально. Это многоэтажный дом, а не загородный особняк, стены здесь тонкие, а перекрытия устроены так, что чужие шаги слышны почти так же хорошо, как свои.
Она вернулась к книге.
Шаги продолжались еще минут двадцать. Потом стихли.
Алина заснула.
На следующую ночь они начались в половине первого.
На третью — ровно в полночь.
На четвертую ночь Алина лежала и ждала их. Смотрела в потолок и ждала — и они пришли. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Окно к двери. Окно к двери. Никаких вариаций, никаких отклонений от маршрута. Один и тот же человек каждую ночь в одно и то же время ходит по одному и тому же маршруту.
«Бессонница, — подумала Алина. — Или он работает по ночам и это его утренняя прогулка по квартире. Или просто привычка».
Она постаралась не думать об этом и заснула только под утро.
На пятую ночь она подумала: надо познакомиться с соседом. Вежливо спросить. Может быть, попросить ходить потише — или хотя бы в тапочках. Ничего страшного, обычный разговор между соседями. Она столько раз редактировала статьи о том, как важно не копить раздражение, говорить прямо, решать проблемы по мере их возникновения, — пора было применить эти советы в собственной жизни.
Утром она поднялась на восьмой этаж.
Позвонила в дверь квартиры над своей.
Долгая тишина. Потом еще одна. Потом Алина позвонила еще раз.
Никто не открыл.
Управляющую звали Тамара Николаевна. Она сидела в маленькой конторке на первом этаже за столом, заваленным бумагами, и пила чай из кружки с надписью «Лучшему бухгалтеру». Алина пришла к ней в пятницу в три часа дня.
— Восьмой этаж, квартира над вашей? — Тамара Николаевна отставила кружку. — Семьдесят четвёртая?
— Я не знаю номер, — сказала Алина. — Прямо над моей. Я с седьмого этажа, квартира шестьдесят вторая.
— Я знаю вашу квартиру. — Управляющая внимательно посмотрела на неё — не с подозрением, а с тем особым выражением, которое бывает у людей, знающих что-то, чего не знаете вы, и прикидывающих, стоит ли говорить. — Семьдесят четвёртая пустует с октября прошлого года. Уже восемь месяцев.
Алина смотрела на неё.
— Пустует, — повторила она.
— Пустует, — подтвердила Тамара Николаевна. — Хозяин, Семёнов Игорь Валентинович, съехал в октябре. Внезапно. То есть договор у него был до марта, он досрочно расторг его, заплатил штраф и съехал. Куда — не сказал. Ключ оставил в конторе и ушёл.
— А почему он съехал?
Тамара Николаевна взяла кружку. Сделала глоток. Алине показалось, что управляющая делает это нарочно — чтобы выиграть время.
— В конце жизни он был нервный, — сказала она. — Жаловался. Говорил, что снизу шумят, мешают спать. — Она посмотрела на Алину поверх кружки. — Снизу — это ваша квартира.
— В октябре моя квартира пустовала, — медленно проговорила Алина. — Я переехала туда в апреле.
— Я знаю, — сказала Тамара Николаевна. — До вас там тоже никого не было. Четыре месяца квартира стояла пустая.
Некоторое время они обе молчали.
— Он говорил, что именно слышит? — спросила Алина.
— Шаги, — сказала управляющая. — Говорил, что по ночам кто-то ходит. Медленно. По одному маршруту. — Она поставила кружку. — Потом перестал жаловаться. А через неделю съехал.
Алина поднималась домой по лестнице — сегодня ей не хотелось пользоваться лифтом. На седьмом этаже она остановилась и посмотрела вверх — на лестничный пролет, ведущий на восьмой этаж. В конце коридора была закрытая дверь. Обычная металлическая дверь, каких в этом доме восемьдесят штук.
Пустая квартира.
Шаги в пустой квартире.
Она открыла дверь, вошла, закрыла замок. Постояла в прихожей. На крючке у двери висело несколько ключей — от почтового ящика, запасной от входной двери и еще один, который она повесила в первый день переезда, толком не разобравшись, от чего он. Тогда она подумала, что разберется потом. Но так и не разобралась.
На кухне поставила чайник. Смотрела, как закипает вода.
Думала, что всему есть объяснение. Всему есть объяснение. Трубы. Перепады давления в системе отопления. Конструктивные особенности здания — панельные дома живут своей жизнью, скрипят, стонут, издают звуки, которые легко принять за шаги. Несколько месяцев назад она редактировала статью на эту тему. Там было подробно описано.
Чайник закипел.
Алина налила кофе и почти поверила в трубы.
Почти.
Вика позвонила в субботу вечером, как всегда, без предупреждения, сразу по видеосвязи, так что Алина успела только убрать со стола немытую чашку, прежде чем ответить на звонок.
— Ты выглядишь как человек, который не спал три ночи, — сказала Вика вместо приветствия.
— Здравствуй.
— Здравствуй. Так сколько же ночей?
— Пять, — призналась Алина. — Примерно.
— Из-за чего?
Алина рассказала. Про шаги. Про управляющую. Про пустую квартиру. Вика слушала, не перебивая — это было её отличительной чертой, она умела выслушать до конца, прежде чем заговорить.
— Трубы, — сказала Вика, когда Алина замолчала.
— Я тоже так думала.
— Или крысы. В панельных домах крысы заводятся между перекрытиями. Они там ходят, и это очень похоже на шаги человека.
— Каждую ночь. В одно и то же время. По одному и тому же маршруту.
— Крысы — существа со своими привычками.
— Вика.
— Алина.
Они помолчали. За окном Вики кто-то кричал — весело, по-летнему, как будто там была вечеринка или просто хорошая погода.
— Ты одна, — сказала Вика. — После всего этого ты переехала в незнакомую квартиру, работаешь дома и почти никуда не выходишь, из-за чего не высыпаешься. Когда человек не высыпается, мозг начинает искать закономерности там, где их нет. Это называется апофения. Ты сама редактировала статью об этом.
— Я редактировала. Но шаги реальные.
— Конечно, реальные. Дом живой. Выйди погуляй.
Алина попрощалась с Викой и долго смотрела на темный экран после завершения разговора.
Апофения. Поиск закономерностей там, где их нет.
Но закономерность была. Она была очень конкретной, очень четкой и повторялась каждую ночь в одно и то же время.
Галина жила слева. Алина знала ее плохо — только в лицо и по случайным встречам в коридоре. Галина всегда ходила в одном и том же застиранном халате синего цвета и всегда пахла одинаково — табаком и чем-то сладким, приторным. У нее был кот — большой, рыжий, с выражением лица человека, который все видел и ни на что не надеется.
Алина столкнулась с ней в воскресенье утром у лифта.
— Выглядишь неважно, — сказала Галина вместо приветствия — судя по всему, это был стандартный способ поздороваться на этом этаже.
— Не сплю, — ответила Алина.
— Что-то слышишь?
Алина посмотрела на неё.
— Шаги, — сказала она. — Сверху. Каждую ночь.
Галина кивнула — не удивлённо, а как-то привычно. Как кивают, когда слышат то, что уже слышали.
— Семьдесят четвёртая пустая, — сказала Алина. — Уже восемь месяцев.
— Знаю.
— И вас это не... — Алина подбирала слово, — не беспокоит?
— Меня многое беспокоит, — сказала Галина. — Но не это. — Она наклонилась и взяла кота на руки. Тот не сопротивлялся, только смотрел куда-то вниз, на пол. Никогда не смотрел вверх, Алина это заметила. — Ты знаешь, что между этажами — двадцать сантиметров пустоты? В таких домах всегда так. Там всё слышно. Всё. — Она почесала кота за ухом. — Вопрос только в том, что именно слышно.
Пришел лифт. Галина вошла в него с котом.
— Подожди, — сказала Алина. — Тот, кто жил в семьдесят четвертой. Семенов. Вы его знали?
Галина придержала дверь лифта.
— Пару раз видела. Тихий был мужик. — Пауза. — Под конец уже не такой тихий. Кричал что-то по ночам. Один раз вышел в коридор в три часа ночи, я слышала через стену — он задевал мою стену плечом, пока шёл. В темноте. Я выглянула, а он уже стоит у лестницы и смотрит вверх. Стоит и смотрит. Я его окликнула — он обернулся, посмотрел на меня и ушёл обратно к себе. Ничего не сказал.
— А потом он съехал.
— Через три дня, — сказала Галина. Дверь лифта попыталась закрыться, но она снова ее придержала. — Слушай. Не надо туда ходить. В семьдесят четвертую. Если хочешь сходить — не ходи.
— Почему?
— Потому что некоторые вещи лучше не проверять.
Дверь закрылась.
Алина стояла у лифта и думала, что это был самый странный совет, который она получала в своей жизни. И самый пугающий. Не потому, что в нём была мистика — мистики там не было. А потому, что Галина говорила это спокойно. Без нажима, без драматизма. Так говорят о чём-то, что давно для себя решили.
В понедельник вечером Алина положила телефон на подоконник и включила запись.
Решение пришло внезапно, как и все решения, которые кажутся очевидными только после того, как приходят. Если есть звук — его можно записать. Если он записан — его можно дать послушать другому человеку. Звукозапись не страдает апофенией. Звукозапись не ищет закономерности. Звукозапись просто фиксирует.
Она легла в постель. Смотрела в темноту в потолок.
Шаги раздались в двенадцать минут первого.
Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Такие же. Те же самые. От окна к двери, от окна к двери. Алина лежала и считала — восемнадцать шагов от окна до двери, восемнадцать обратно. Потолок в темноте был неразличим, просто черная поверхность над головой.
Двадцать минут. Тридцать. Сорок.
Шаги стихли.
Алина взяла телефон. Нажала «стоп». Файл: сорок восемь минут.
Ночью она не стала слушать — слишком устала. Поставила телефон заряжаться и уснула почти мгновенно, что само по себе было странно: в последние дни ей было трудно заснуть, а тут — как провалилась.
Утром она встала, сварила кофе и открыла запись.
Первые двадцать минут — шаги. Именно такие, какими она их слышала: тяжелые, медленные, ровные. На записи они звучали немного иначе, чем в реальности, — глуше, отдаленнее, но безошибочно узнаваемо. Вот они. Вот они. Вот.
Алина слушала и думала: я не схожу с ума. Это реальный звук. Это зафиксировано.
На двадцать третьей минуте шаги стихли.
А потом, в тишине между очередным шагом и следующим, — что-то еще.
Алина сделала звук громче. Поднесла телефон ближе к уху.
Шорох. Или дыхание. Или — нет, не дыхание. Что-то на грани между звуком и тишиной, между тем, что можно услышать, и тем, что только кажется.
Она прокрутила этот фрагмент три раза.
На третий раз поняла, что это.
Это был её собственный голос.
Нет, не совсем. Не разговор, не фраза. Просто звук — тихий, сонный, бессмысленный, какой бывает, когда человек что-то говорит во сне, сам того не осознавая. Она не понимала слов. Она только понимала, что это ее голос — тот особенный тембр, который никогда не слышишь так, как слышат другие, но который узнаешь, если услышишь в записи.
«Это я, — подумала Алина. — Это я говорила во сне».
Разумное объяснение. Единственное разумное объяснение. Она говорила во сне, телефон лежал рядом и записал. Всё.
Она убрала телефон и попыталась работать.
Работа не клеилась.
Во вторник ночью она снова включила запись. На этот раз она положила телефон не на подоконник, а прямо на тумбочку у кровати. И легла. Ждала шагов.
Шаги раздались в то же время.
Утром она открыла запись и начала слушать с первой минуты.
Шаги. Тишина между шагами. Ее собственное дыхание — ровное, глубокое. Она поняла, что уснула где-то на двадцать пятой минуте, потому что дыхание изменилось. А потом — через какое-то время после того, как шаги наверху стихли, — снова этот звук. Снова ее голос, тихий, непонятный.
Она прослушала запись несколько раз.
Слов не разобрать. Почти не разобрать. Почти — потому что на четвёртом прослушивании она что-то уловила. Что-то похожее на имя. На её собственное имя.
«А-ли-на».
Три слога. Тихо, как выдох.
Алина опустила телефон на стол.
Несколько минут сидела неподвижно.
Потом снова взяла телефон и прослушала еще раз — медленно, с паузами, по частям.
Имя. Ее имя.
Произнесенное ее собственным голосом.
Во сне.
Она встала из-за стола. Прошла на кухню, налила воды, выпила. За окном был обычный июньский день — яркий, тёплый, не предвещавший ничего тревожного. Голуби на карнизе. Далёкий звук газонокосилки. Чья-то машина во дворе — включила музыку и тут же выключила, передумала.
Алина поставила стакан.
Посмотрела на свои руки.
Руки выглядели нормально. Обычные руки. Никаких признаков того, что ночью, пока она спала, они делали что-то необычное.
«Я разговариваю во сне, — сказала она себе вслух. — Такое бывает. Это очень распространенное явление. Особенно при стрессе и недосыпе. Особенно после больших перемен».
Это была правда.
Но не вся правда.
Она еще этого не знала. Узнает позже.
В среду утром Алина почувствовала запах табака.
Не сильно — едва уловимо, как бывает, когда заходишь в комнату, где несколько часов назад курили. Она прошлась по квартире, принюхиваясь, как собака по следу, — нет, это не с улицы, не от соседей через щели, не от одежды. Запах чувствовался везде, как будто она сама провела ночь там, где курят.
Алина не курила. Никогда в жизни.
Она открыла окно и проветрила квартиру, к обеду запах выветрился, и она решила, что это, наверное, из-за Галины — старые дома, тонкие стены, все слышно. Она почти убедила себя в этом.
В четверг запах появился снова.
В пятницу — тоже.
Она позвонила Вике.
— Запах табака в квартире — это точно соседи, — сказала Вика. — Это вентиляция.
— Вика, послушай запись.
— Алина...
— Просто послушай.
Она отправила файл. Подождала. Вика перезвонила через десять минут.
— Ты разговариваешь во сне, — сказала Вика.
— Я знаю.
— Это нормально.
— Вика. Там моё имя.
Молчание.
— Алина. Когда человек говорит во сне, он часто произносит собственное имя. Это как-то связано с самоидентификацией, я читала. Или ты слышишь то, что хочешь услышать, потому что сама себя напугала.
— Ты слышала свое имя на записи?
— Я слышала что-то похожее на имя, — осторожно сказала Вика. — Это могло быть что угодно. Сонный голос, помехи, шум в доме.
— Это мое имя.
— Алина, — сказала Вика. — Я тебя прошу. Сходи к врачу. Расскажи про бессонницу. Возьми что-нибудь для сна. Или приезжай ко мне на выходные, выспишься по-человечески.
— Хорошо, — сказала Алина.
Она не поехала к Вике. Не пошла к врачу. Вместо этого в субботу вечером она сняла с крючка в прихожей все ключи и разложила их на столе.
Ключ от почтового ящика — маленький, плоский, с биркой «П/Я».
Запасной ключ от входной двери — её собственный, она знала его в лицо.
Третий.
Она взяла его и внимательно рассмотрела. Обычный ключ — от цилиндрового замка, универсальной формы, ничего особенного. Никакой бирки. Никаких пометок. Она помнила, что нашла его в первый день — он лежал на подоконнике в прихожей, как будто предыдущие жильцы забыли его там или оставили намеренно. Тогда она повесила его на крючок, подумав: разберусь потом. Разберусь, от чего он.
Потом не разобралась.
Алина сжала ключ в кулаке.
Постояла.
Потом вышла в коридор, поднялась по лестнице на восьмой этаж, подошла к двери семьдесят четвертой квартиры и вставила ключ в замок.
Он подошел.
Дверь открылась бесшумно — петли смазаны, замок работает мягко. Алина вошла и остановилась в темноте прихожей, нащупывая выключатель.
Свет не зажегся. Электричество отключено.
Она достала телефон и включила фонарик.
Квартира была пустой — не просто без мебели, а именно пустой, с той особой пустотой, которая бывает в помещениях, где долго никто не живет. Пыль на полу. На окнах — старые рулонные шторы, опущенные до конца, так что дневной свет почти не проникал. Запах — тот самый, едва уловимый, табачный.
Алина прошла через прихожую в комнату.
Та же планировка, что и у нее, — зеркальная. Там, где у нее кровать, здесь пустое место. Там, где кухня, — здесь тоже кухня. Окно — там же, где у нее, только, само собой, выходит на другую сторону.
Она посветила фонариком по углам.
Потом — на пол.
На полу были следы. Не пыльные следы ног — хотя и они тоже, и это само по себе странно: если квартира пустует восемь месяцев, кто оставил следы на пыльном полу? — а что-то другое. Алина присела и присмотрелась.
Полоса. Чистая полоса в пыли, как будто по полу двигали что-то тяжелое. Или как будто кто-то ходил здесь много раз, достаточно много, чтобы стереть пыль одним движением.
От окна к двери.
Один и тот же маршрут.
Восемнадцать шагов.
Алина медленно выпрямилась. Сердце билось ровно — она с удивлением отметила это. Не быстро, не в панике. Просто ровно. Как будто какая-то её часть уже знала, что увидит. Как будто какая-то её часть уже была здесь.
Она провела фонариком по стенам.
И увидела подоконник.
Подоконник в комнате — широкий, бетонный, выкрашенный белой краской, которая давно пошла трещинами. На нём ничего не было — ничего, кроме одного. На внутренней стороне подоконника, там, где краска облупилась сильнее всего, были царапины. Это были не случайные царапины и не следы от перевозки мебели.
Это были буквы.
Алина наклонилась ближе и посветила фонариком.
Буквы были маленькие, вырезанные чем-то острым — возможно, ключом или ногтем. Некоторые были глубокими, некоторые едва заметными. И все — одно и то же. Снова и снова. По всей длине подоконника, некоторые поверх других, некоторые чуть смещены, как будто их вырезали в разное время:
«АЛИНА АЛИНА АЛИНА АЛИНА АЛИНА АЛИНА АЛИНА»
Алина стояла и смотрела на своё имя.
В пустой квартире стояла гробовая тишина.
Потом она посветила ниже — на стену под подоконником. И здесь тоже. Здесь было написано маркером, или ручкой, или чем-то, что оставляет чёрный след: те же буквы, только крупнее. Написаны явно в несколько приёмов — разный нажим, разный почерк, хотя почерк был один и тот же, Алина сразу это поняла.
Потому что это был ее почерк.
Она узнала его мгновенно, как узнаешь собственное лицо в зеркале — не задумываясь, не сравнивая, просто знаешь.
Ее почерк. На стене чужой пустой квартиры. Ее имя, написанное ее рукой.
Много раз.
Она опустилась на корточки. Крепче сжала телефон с фонариком — руки не дрожали, и это было странно. Она смотрела на стену и думала медленно, очень медленно, как бывает, когда мозг получает информацию, которую не может быстро обработать.
Я была здесь.
Я приходила сюда.
Ночью, пока думала, что сплю, я вставала, брала ключ с крючка, поднималась сюда, ходила от окна к двери, от окна к двери, восемнадцать шагов туда и восемнадцать обратно, писала своё имя на стенах, вырезала его на подоконнике, не знала об этом, не помнила и просыпалась утром с запахом табака на коже — потому что табак въелся в стены, потому что здесь курил тот, кто жил здесь до меня.
И он тоже услышал шаги.
Он услышал их снизу.
Потому что это я ходила.
Еще до переезда. Это было невозможно — и тем не менее. Тамара Николаевна сказала, что он начал жаловаться незадолго до того, как квартиру сдали. За те четыре месяца, что она пустовала. Когда там никого не было. Когда — кто там ходил снизу?
Алина медленно встала.
Еще раз посветила на стену со своим именем.
Потом на пол — на пыльную дорожку, протоптанную маршрутом.
Потом открыла в телефоне самую первую запись — ту, что сделала в понедельник. Нашла тот фрагмент. Между шагами — ее голос, тихий, сонный. Три слога.
Она слушала.
Теперь, здесь, в этой квартире, в абсолютной тишине, она слышала это по-другому. Не так, как на кухне солнечным утром за чашкой кофе. Не «А-ли-на», произнесенное с вопросительной интонацией. Не имя, которое кто-то шепчет.
Это был не вопрос.
Это было напоминание.
«Алина». Как будто говоришь себе: не забудь. Алина. Это ты. Ты здесь. Помни.
Что-то в ней — та часть, которая приходила сюда по ночам, писала на стенах, не спала и не помнила, что не спит, — что-то в ней все время боялось забыть.
Алина убрала телефон.
Постояла в тишине еще минуту.
Потом вышла из квартиры, аккуратно закрыла дверь и спустилась к себе.
Вечером она позвонила Вике.
— Я хочу, чтобы ты кое-что послушала, — сказала Алина. — Только сначала ответь мне на один вопрос.
— Какой?
— Помнишь, я говорила, что в первый день нашла в квартире ключ? Что не знала, от чего он?
— Смутно, — сказала Вика. — Кажется, да.
— Я тоже не помнила. — Алина помолчала. — Вспомнила сегодня. Семёнов — тот, что жил в семьдесят четвёртой, — дал мне этот ключ. За два месяца до того, как съехал. Я столкнулась с ним у лифта. Он выглядел неважно. Сказал, что уезжает, и дал ключ со словами: «На всякий случай. Мало ли что».
— Алина, — медленно проговорила Вика. — Ты хочешь сказать, что познакомилась с ним до переезда?
— Я была на просмотре квартиры. За два месяца до переезда. Я несколько раз приезжала, осматривала дом, район. — Пауза. — Я помню его лицо. Он был напуган. Он сказал, что плохо спит. Что слышит шаги снизу. — Еще одна пауза. — Вика. Под его квартирой была моя квартира. В тот момент она пустовала.
На другом конце провода повисло долгое молчание.
— Ты все это время об этом не помнила, — наконец сказала Вика.
— Нет.
— Почему?
Алина посмотрела в потолок.
— Не знаю, — сказала она. — Что-то в голове закрыло эту память. Или то, что ходило по ночам, не хотело, чтобы я знала.
— То, что ходило... — Вика замолчала. — Алина. Это ты. Это ты ходила.
— Да.
— Ты понимаешь, что нужно к врачу? Немедленно. Это называется лунатизм, это лечится, это не...
— Я знаю, — сказала Алина. — Я запишусь на прием.
— Запишись сегодня.
— Хорошо.
— И еще. — Вика говорила осторожно, как говорят, когда боятся напугать. — Семенов. Ты не пыталась его найти?
— Нет.
— Может, стоит попробовать. Если он видел тебя, значит, он мог видеть что-то еще. Что-то, чего ты сама не помнишь.
— Может быть, — сказала Алина.
Они помолчали.
— Алина, — сказала Вика. — Ты писала свое имя на стенах.
— Да.
— Много раз.
— Да.
— Зачем?
Алина снова посмотрела в потолок — туда, где за двадцатью сантиметрами бетона и пустоты находилась пустая квартира с её именем на стенах и вытертой дорожкой на полу.
— Наверное, — медленно произнесла она, — чтобы не забыть, кто я. — Пауза. — Что бы ни происходило ночью — что бы ни приходило с темнотой, — я писала своё имя. Как якорь. Алина. Это я. Я здесь. Не теряйся.
Вика долго молчала.
— Это страшно, — сказала она наконец.
— Да, — согласилась Алина. — Но не так страшно, как если бы имя написал кто-то другой.
В ту ночь Алина не ставила запись.
Она легла в постель, закрыла глаза и лежала тихо. Ждала. Думала: если это я, то я должна это почувствовать. Должен быть какой-то момент между сном и пробуждением, какое-то мгновение, за которое можно успеть. Сказать себе: нет. Остаться.
Шаги раздались в двенадцать минут первого.
Только теперь они были внутри.
Не сверху — изнутри. Она чувствовала, как что-то поднимается в ней, как тело начинает двигаться само по себе, без ее участия, как ноги касаются пола и она встает. Она пыталась остановить это, пыталась сказать «нет», но это было все равно что пытаться остановить сон, в котором ты знаешь, что спишь: знание есть, а контроля нет.
Она встала.
Сняла ключ с крючка.
Вышла в коридор.
И в этот момент — в последнюю секунду, стоя у двери своей квартиры с ключом в руке, в темноте, в полудреме, когда что-то подсказывает ей, куда идти, — она поняла кое-что важное.
Семёнов не уехал, потому что испугался шагов.
Он уехал, потому что однажды ночью вышел в коридор и увидел ее. Увидел женщину, которая поднималась по лестнице. Женщину с ключом. Женщину, которая открыла дверь его квартиры, вошла внутрь и начала ходить — от окна к двери, от окна к двери — в темноте, с закрытыми глазами.
Он дал ей ключ, потому что понял: замок ее не остановит.
Ничто ее не остановит.
Алина стояла у своей двери.
В руке был ключ.
И медленно, очень медленно, как просыпаются при лунатизме — вдруг, как будто свет включили, — она поняла, что проснулась.
Она стояла в прихожей. Одна. В темноте.
С ключом от чужой квартиры в руке.
И в абсолютной, звенящей тишине дома — ни звука сверху. Потому что сверху не доносилось ни звука. Никогда не было.
Только она сама.
Только она всегда.
Алина записалась к врачу на следующий день.
Диагноз поставили быстро — лунатизм на фоне стресса и хронического недосыпа, ничего необычного, лечится, корректируется, главное — вовремя обратиться. Врач говорил спокойно и профессионально и выписал то, что нужно.
Кот Галины при следующей встрече у лифта, как всегда, смотрел вниз.
Алина тоже посмотрела — на пол, под ноги, вниз.
Этажом ниже жила семья с маленьким ребёнком. Иногда она слышала топот, смех, детский голос. Обычные звуки обычного дома.
Она подумала: а что слышат они? Когда она ходит по ночам, слышат ли они шаги? Тяжелые, медленные, всегда в одном направлении? Просыпаются ли они и смотрят в потолок?
Она не спросила.
О некоторых вещах лучше не знать.
Галина права.
Ключ от семьдесят четвертой она отнесла Тамаре Николаевне в понедельник утром.
— Нашла у себя, — сказала она. — Наверное, предыдущий жилец оставил.
Управляющая взяла ключ. Посмотрела на него, потом на Алину.
— Кстати, объявился Семёнов, — сказала она. — Прислал письмо. Теперь он живёт в другом городе. — Пауза. — Написал, что в новой квартире наконец-то нормально спит. — Ещё пауза. — Говорит, тихо. Никаких шагов.
— Хорошо, — сказала Алина. — Хорошо, что тихо.
Она вышла из будки и поднялась к себе.
Крючок в прихожей был пуст.
Теперь на нём висели только два ключа. Ровно столько, сколько нужно.
Она сварила кофе. Открыла ноутбук. Приступила к работе.
За окном был обычный летний день. На карнизе сидели голуби. Где-то далеко жужжит газонокосилка. Из открытого окна доносится тихая, неразборчивая, добрая музыка.
Алина проработала до двух часов, потом пошла гулять.
Когда вернулась, чувствовала приятную усталость, после которой хочется спать.
Ночью она спала без снов.
Без шагов.
Без имени, которое нужно писать на стенах, чтобы не забыть себя.
Просто спала.
Наверное, это было лучшее, что с ней случалось за последние месяцы.
Или за последние семь лет.
Эпилог.
Семья с нижнего этажа съехала в сентябре.
Алина видела, как они грузили вещи — молодые, с двумя детьми, уставшие. Муж нёс коробки, жена держала детей за руки. Алина помахала им из окна. Жена подняла голову.
В ее лице было что-то такое — усталость, облегчение и еще что-то, что Алина узнала сразу.
То самое выражение.
То самое, с которым Семенов дал ей ключ у лифта.
Алина опустила руку.
Закрыла окно.
Постояла в тишине квартиры.
И очень долго не смотрела в пол.
Спасибо, что дочитали историю до конца.
А теперь мне очень интересно узнать ваше мнение.
Напишите в комментариях:
В какой момент вы поняли, что шаги сверху связаны с самой Алиной?
Как думаете, Семёнов действительно видел её ночью или за этим скрывается что-то ещё?
Что показалось вам самым жутким: шаги, записи с голосом, пустая квартира или имя, написанное на стенах?
Верите ли вы, что после лечения всё действительно закончилось?
И главный вопрос: что, по-вашему, означал эпилог? Почему семья снизу выглядела так же, как когда-то Семёнов?
Очень хочу почитать ваши версии. Иногда ваши теории оказываются даже страшнее того, что задумал автор.
Если вам нравятся психологические триллеры без монстров, но с историями, которые могут произойти рядом с каждым из нас, — подписывайтесь на канал.
Впереди ещё больше тревожных историй, неожиданных развязок и тайн, которые не отпускают до последней строчки.
Подписывайтесь на канал «А если это не сон? | Виктория Грей».
А теперь честно: финал вас успокоил или напугал ещё сильнее?
Подписывайтесь на мой канал в телеграм https://t.me/ma_res