Когда почти десять лет назад фронтмен Soundgarden Крис Корнелл ушёл из жизни, совершив самоубийство, этого не ожидал никто. В том числе и его коллега по группе, гитарист Ким Тайил, который знал Корнелла с начала 1980-х
Автор: Ким Тайил
В готовящихся к выходу мемуарах Тайила «A Screaming Life: Into the Superunknown with Soundgarden and Beyond» гитарист делится воспоминаниями о своем вкладе в творчество одной из самых новаторских рок-групп, о том, каково это было — оказаться в эпицентре гранж-мании, а также о своей дружбе с Корнеллом. Он также откровенно рассказывает о шоке, который испытал в мае 2017 года, когда узнал, что Корнелл был найден мертвым в своей гостиничной комнате посреди американского турне, в главе под названием «Like Suicide» («Похоже на самоубийство»). В этом эмоциональном отрывке Тайил размышляет о смятении, которое он испытал, когда он и его товарищи по группе пытались понять, что же произошло.
Это было почти в полночь. После концерта я поднялся в гримёрку, чтобы встретиться с гостями — двумя игроками «Балтимор Ориолз» и музыкантами из группы Денниса Коффи. Я обмолвился об этом Крису раньше, надеясь, что он захочет поздороваться, но он уже уехал с площадки. Мы с Мэттом и Беном остались, выпили пива, пообщались. Весь вечер ощущался каким-то неправильным. Что-то было не так. Может, я всё ещё привыкал к тому, что Джерома нет в туре, а может, дело было в странной энергии, которую излучал Крис.
Я знал Криса достаточно давно, чтобы чувствовать, когда что-то не так. Дело было не просто в усталости — ощущалась более глубокая проблема, хотя он и не был готов открыться мне. На этом туре мы мало общались вне сцены. После саундчека мы коротко обсуждали сет-лист, новые песни или идеи, над которыми джемовали. Но Крис путешествовал отдельно и жил на Восточном побережье, поэтому возможностей поговорить по душам почти не было. Мы и так были в разлуке много лет — с 1997 по 2009-й, — за это время он снова женился и переехал из Сиэтла. Я не был в курсе деталей его личной жизни, трезвости и отношения к карьере.
Ранним утром 18 мая наш продакшн-менеджер тура Стив Дримальски (он заменил Джерома на финальных датах) собрал нас, чтобы ехать в Колумбус, штат Огайо. До города было три часа пути, а на следующий день, 19 мая, мы должны были выступать в качестве хедлайнеров фестиваля Rock on the Range. Мэтт ехал в одном автобусе со Стивом и охранником, мы с Беном — в другом, вместе с Полом Лорковски, давним другом группы, который работал продакшн- и бэнд-ассистентом, а также отвечал за безопасность.
Мы уже ехали около часа или двух, когда мне позвонил Мэтт.
«Ким, в интернете какая-то странная хрень. Кто-то написал у меня на Facebook "R.I.P. Chris Cornell"». Мне это показалось невозможным. Мы же видели его всего несколько часов назад.
«Да ладно, это наверняка фейк», — ответил я. Я не хотел верить, что с Крисом могло что-то случиться. Разбудил Пола (он был особенно близок с Крисом после воссоединения группы) и рассказал, что происходит. Мы все схватились за телефоны и ноутбуки. Сначала казалось, что это розыгрыш или чей-то неудачный «прикол» — такое в интернете случается сплошь и рядом. Но это был не розыгрыш. Пол наконец получил подтверждение: Крис покончил с собой в гостиничном номере вскоре после концерта. Я разбудил Бена, чтобы сообщить новость. Мы всё равно не могли поверить. «Ты точно уверен?» Люди вокруг начинали паниковать, кто-то начал задыхаться.
Никто не может по-настоящему подготовить тебя к самоубийству родственника, близкого друга или даже просто знакомого. Моя мама пыталась это сделать ещё в моём детстве. Иногда люди очень демонстративно объявляют о таких вещах, устраивают драму, чтобы привлечь внимание и сочувствие. Моя мама была именно такой. С детства я слышал, как она обсуждает самоубийство со своими друзьями. Они сидели, пили, разговаривали, а я — лет десяти-одиннадцати — находился в комнате. Она не должна была вести такие разговоры при сыне и тем более при младшей дочери. Но она была такой.
Сестре пришлось расти с постоянной тревогой и страхом, воспринимая мамины заявления о самоубийстве как реальную возможность. Мне, подростку, тоже было очень страшно. Сводило желудок. Для детей такие разговоры звучали совершенно иначе. Я не мог представить жизнь без родителей, особенно насильственную или внезапную смерть. Это пугало и провоцировало сильную тревогу. Мама продолжала говорить в таком ключе всю жизнь. Особенно часто — в 90-е, когда боролась с раком. Она постоянно давала понять, что её конец близок.
Крис никогда не говорил мне ничего подобного. Я никогда не боялся, что он может причинить себе вред, как боялся этого из-за матери. Он был полной противоположностью. Он не делал громких заявлений. Никогда. Поэтому его смерть и то, как именно он ушёл, стали для меня абсолютно неожиданными. В 2017 году это казалось совершенно не в его характере. Если бы это произошло в конце 80-х или середине 90-х, на фоне смертей Энди Вуда, Курта Кобейна и близкого друга Криса — Джеффа Бакли, — возможно, это было бы менее шокирующим. Но десятилетия спустя, в зрелом возрасте, будучи отцом, — это было немыслимо. Не в 2017-м. Может, в 1997-м.
Я не увидел этого. Больше всего меня мучает то, что я, будучи близким другом и коллегой, не прочитал сигналы, которые, возможно, стоило прочитать. Это больно. Я чувствую, что подвёл Криса — не заметил взгляд, не услышал интонацию, не смог понять. Но такие вещи очень сложно прочитать. Шансов даётся немного. Только потом, задним числом, начинаешь замечать: «А вот здесь был знак». На тот момент ничего не было у меня на радаре. А потом смотришь на «бумажный след» — и понимаешь: чёрт, след тянется с самого начала. Его тексты буквально пропитаны такими интроспективными прозрениями. Большая часть творчества Soundgarden описывает далеко не солнечную сторону жизни. Вот что я имею в виду под «бумажным следом». Это не возникло на пустом месте.
У нас с Крисом были разговоры обо всём: о любви, дружбе, смерти, самоубийстве, творческом процессе. В ранние годы мы были достаточно близки, чтобы обсуждать эти темы. Но такие разговоры сами по себе не поднимали тревогу. Мы были «тёмной» группой, Крис писал «тёмные» тексты, которые идеально подходили к музыке. Если кто-то считает, что в его словах было что-то явно указывающее на это, значит, у них был хрустальный шар, которого не было у меня.
В первые часы после самоубийства Криса нам очень повезло с окружением — нас защищали и заботились о нас хорошие люди. Хотя Джерома с нами не было, они со Стивом работали командой. Мы с Мэттом и Беном понятия не имели, что делать. Возвращаться в Детройт? Зачем?
Медиа уже сошли с ума, возвращение туда означало оказаться в эпицентре. Мы хотели избежать прессы любой ценой. Стив предложил скоординировать группу и команду, чтобы уехать куда-нибудь и прийти в себя. Сделать это с сорока людьми и большим количеством транспорта было непросто. Самоубийство Криса ударило не только по группе — весь наш экипаж был опустошён. Мы доехали до Колумбуса и организовали поминальную встречу в конференц-зале отеля, где должны были остановиться. Группа и команда смогли побыть вместе, плакать, горевать и поддерживать друг друга.
В эти дни боли и траура вся информация приходила от тур-менеджера Стива, из интернета, соцсетей, от коллег-музыкантов и друзей из Сиэтла. Более подробные детали мы узнали гораздо позже из тех же СМИ, что и все остальные. Это было тяжёлое и очень странное время.
Было решено, что мы вернёмся в Сиэтл на тур-автобусах. Мэтт улетел домой к жене и маленьким детям. Остальные не хотели лететь самолётами — там могли узнать, в какие города мы прибываем. Автобусы давали хоть какую-то приватность. Мы могли оставаться в своём мире горя во время многодневной поездки. Каждый из нас, хотя это и не проговаривалось вслух, чувствовал стыд и ответственность. Это естественно. Кто-то был безутешен, кто-то в прострации. Кто-то через день-два вдруг начинал рыдать.
Это настигало каждого в своё время. Но в итоге все мы задавались вопросом: что мы упустили? Что должны были заметить, сказать или сделать, чтобы всё изменить?
К завтраку уже были открыты бутылки пива. Иногда кто-то откручивал крышку с бутылки водки. И начинались воспоминания. Это не было вечеринкой. Просто странное промежуточное пространство, где разговоры переходили от лёгкой болтовни к тяжёлой тишине — пока кто-то не начинал плакать.
Алкоголь помогал добираться до эмоций. Он смягчал края горя, позволял переходить от отчаяния к смеху. Без него всё было приглушённым, плоским. А с ним мы могли выговориться, поплакать и — совсем ненадолго — снова посмеяться. В трезвом состоянии не было никакой лёгкости. Но если выпить достаточно, её можно было почти почувствовать. Это мимолётное просветление перед тем, как снова возвращалась тишина.