Далеко-далеко, там, где кончается синева и начинается черный бархат ночи, там, где луна кажется крошечной серебряной монеткой в чьем-то огромном кошельке, жили звёзды.
Их было много. Так много, что никто — ни люди на Земле, ни ангелы на облаках, ни даже самые древние кометы — не могли сосчитать их все. Звёзды были разными. Старые звёзды, тяжелые и мудрые, покрытые трещинами, как керамические чаши, хранившие тепло тысячелетий, охраняли покой спящих городов. Молодые звёзды, яркие и дерзкие, только что родившиеся из газовых облаков, освещали путь путешественникам, влюблённым и поэтам. А самые маленькие, которых называли искрами или пыльцами, смотрели за детскими снами и за теми, кого никто другой не замечал.
Каждый вечер, как только последний луч солнца исчезал за горизонтом — сначала золотой, потом розовый, потом лиловый, и наконец, когда мир погружался в темноту, — на небе зажигался Великий Хор. Звёзды не пели в привычном смысле этого слова. Они перешептывались, переливались, перемигивались и рассказывали друг другу, что случилось за день на Земле.
— Я сегодня проводила огромный корабль через шторм у мыса Доброй Надежды! — хвасталась Сириус, огромная и белая, как жемчужина, вынутая из глубин океана. — Волны были высотой с пятиэтажный дом, капитан уже потерял надежду, но увидел меня сквозь тучи и повернул на юго-восток. Я спасла триста душ!
— А я помогла заблудившемуся лыжнику найти дорогу к дому в Норвегии, — скромно шептала Полярная звезда, которая никогда не меняла своего положения и была самой надёжной. — Он уже шесть часов бродил по лесу, у него кончились силы, он лёг в снег и хотел заснуть. А я зажглась чуть ярче обычного, он поднял голову, увидел меня и понял, где север.
— Ха! Север — это скучно, — встряла Венера, которую за яркость иногда путали с пролетающим самолётом. — А я сегодня сделала так, что двое поссорившихся друзей помирились. Они смотрели на небо каждый со своего балкона, оба увидели меня и одновременно подумали: «Как же красиво. Жаль, что его нет рядом». И написали друг другу сообщения. Через час они уже сидели на скамейке и смеялись!
Звёзды гордились своей работой. Каждая считала себя важной и каждая ждала вечера, чтобы рассказать о своих подвигах. И только одна всегда молчала.
Её звали Кроха.
Она была самой маленькой звездой на всём небе — такой крошечной, что даже самые зоркие телескопы на Земле замечали её не чаще, чем пылинку на стекле фотоаппарата. Кроха светила тусклым, едва заметным голубоватым светом, похожим на свет от старого ночника, который вот-вот перегорит, или на отблеск далёкого фонарика в густом тумане.
Она пряталась в уголке неба, между созвездием Лиры и созвездием Лебедя. Её свет был таким слабым, что даже маленькие дети, которым положено верить в чудеса, редко замечали её.
«Кроха, ты опять почти не видна!» — смеялась большая звезда по имени Глория, сверкая всеми оттенками золота, от лимонного до янтарного. Глория была красавицей. Когда она зажигалась, люди на Земле останавливались, ахали, загадывали желания и фотографировали её на телефоны. «Посмотри на меня, Кроха! Когда я зажигаюсь, даже птицы просыпаются и начинают петь, думая, что наступило утро. А на твой свет даже мотыльки не летят. Даже комары!»
— Не обижай её, — вступалась иногда старая звезда по имени Мафусаил, самая древняя из всех. Она была тусклой, но огромной, и на её поверхности были трещины, похожие на морщины. — У каждой звезды своё предназначение. Может быть, её свет нужен не для яркости, а для чего-то другого.
— Для чего? — фыркала Глория. — Чтобы те, кто смотрит в небо, думали, что у них просто пылинка на реснице?
Кроха вздыхала и становилась ещё тусклее.
Ей было обидно, очень обидно. Иногда по ночам, когда большие звёзды замолкали и уходили спать, Кроха плакала. Звёздные слёзы — это метеоритные дожди. Именно поэтому иногда в августе с неба падают сотни падающих звёзд. Это плачут маленькие, незамеченные звёзды, которым больно от того, что их не любят.
«Я стараюсь, — шептала Кроха в темноту. — Я правда стараюсь гореть ярче, но у меня не получается».
Она пыталась сжиматься, как сжимаются мышцы, когда хочешь прыгнуть дальше. Она пыталась вытягиваться, как ниточка, которую тянут в разные стороны. Она пыталась сыпать искрами, как фейерверк, но искры получались крошечными и гасли, не долетев до Земли.
«Наверное, я бракованная, — думала Кроха. — Наверное, когда создавали звёзды, кто-то отвлёкся, и получилась я. Маленькая, ненужная и незаметная».
В такие минуты она гасла совсем, сливаясь с чернотой неба.
******************
В маленьком городе на краю земли, в доме с облупившейся краской и скрипучими ступеньками, жила девочка по имени Алиса. Ей было семь лет, и у неё были рыжие косички, веснушки на носу и огромные серые глаза, в которых помещалось целое небо.
Алиса не боялась темноты, вообще. Она могла спать без ночника, гулять в сумерках и не вздрагивать, когда в лесу трещали ветки. Но был один страх, который жил в ней глубоко-глубоко, как червячок в яблоке. Алиса боялась подвалов.
Особенно подвала своего дома, старого и сырого. В этом подвале когда-то, лет сто назад, по слухам, прятались контрабандисты. А потом из него сделали бомбоубежище. А потом — просто склад ненужных вещей.
Там были старые лыжи без палок, сломанные стулья, стопки журналов, которые никто никогда не откроет, и огромный чугунный радиатор, похожий на спящего дракона. Там было темно, сыро и страшно. Но ещё страшнее было то, что подвал мог захлопнуться.
Дверь в подвал была тяжёлой, железной, со щеколдой, которая иногда заедала. И если она захлопывалась, открыть её с обратной стороны было почти невозможно.
В тот вечер в городе разразилась страшная гроза.
Ветер выл так, словно кто-то огромный водил смычком по небесным струнам, пытаясь сыграть самую печальную мелодию на свете. Дождь хлестал по крышам, как будто кто-то выливал на город целые вёдра. Молнии рвали небо на части — сначала одна, потом другая, потом третья, заставляя весь мир на секунду становиться белым, как лист бумаги.
И в разрыв самой яркой молнии, когда грохот был таким сильным, что задребезжали стёкла в окнах, в 8 часов 15 минут вечера, в городе погас свет.
Не просто в одной квартире или во всём районе. Во всём городе.
Трансформаторная будка на окраине, старая и ржавая, не выдержала удара молнии и взорвалась с тихим хлопком. И тысячи домов погрузились в темноту.
Алиса в этот момент как раз спускалась в подвал.
Мама попросила её принести старые варежки — назавтра обещали первый снег, и мама хотела их постирать и заштопать. Алиса не хотела идти. Она стояла на пороге подвала, держась за холодную железную ручку, и слушала, как за окнами воет ветер.
— Мам, может, завтра? — крикнула она в сторону кухни.
— Алиса, ну пожалуйста, — ответила мама усталым голосом. — У меня руки в тесте, я не могу. Ты же у меня смелая. Только и всего: открыть дверь, взять варежки с третьей полки справа и выйти. Две минуты.
Алиса вздохнула: она не хотела разочаровывать маму. Она вообще не хотела, чтобы мама знала про её страх. Мама и так работала на двух работах, уставала, спала по пять часов в сутки. Зачем ей ещё переживать за глупую дочкину боязнь?
— Ладно, — сказала Алиса и нажала на щеколду.
Дверь открылась с противным скрипом, похожим на крик чайки. Из подвала пахнуло сыростью и холодом. Старая лампочка под потолком, единственная на весь подвал, мигала жёлтым, неровным светом, как усталый светлячок.
Алиса сделала несколько шагов.
В подвале было тихо. Только капала вода где-то далеко-далеко — кап, кап, кап — и шуршали мыши, которым было всё равно на грозу.
— Варежки, третья полка справа, — шептала Алиса, считая шаги. — Раз, два, три, четыре...
Она дошла до стеллажа, нашла варежки — шерстяные, синие, с вышитыми снежинками — и уже повернулась, чтобы идти обратно.
И в этот момент щёлкнул автомат.
Сначала Алиса не поняла, что случилось. Просто звук — короткий, сухой, как хруст ветки. А потом лампочка под потолком взорвалась с тихим стеклянным звоном, и мир исчез.
Совсем и безвозвратно.
Алиса замерла. Ей показалось, что кто-то выключил не просто свет, а само время. Вокруг была тьма — не та, к которой можно привыкнуть, когда глаза адаптируются. Это была тьма, которая тебя пожирает: липкая, густая, абсолютная. Она давила на плечи, на глаза, на грудь.
— Мама! — крикнула Алиса.
Голос утонул в бетонных стенах, разбился о них, как яйцо о стену, и рассыпался на мелкие, беспомощные звуки. Эхо ответило ей чужим, искажённым «мама», которое было страшнее тишины.
Алиса сделала шаг в ту сторону, где, как ей казалось, была дверь. Но нога наткнулась на что-то мягкое и скользкое — старый матрас, оставленный кем-то много лет назад. Она споткнулась, потеряла равновесие, упала и больно ударилась коленкой о бетонный пол.
Боль была острой, настоящей. Она вернула Алису в реальность, но реальность была страшной.
Девочка села на холодный пол, обхватила себя руками, поджала колени к подбородку и заплакала. Сначала тихо, потом всё громче. Она боялась, что слёзы выдадут её — чудовищам, которые, как ей казалось, живут в каждом подвале. Но остановиться не могла.
Она попыталась вспомнить дорогу к двери.
«Выход — за тем стеллажом, потом налево мимо бочки, потом прямо, потом направо, и там железная дверь», — прокручивала она в голове мамин маршрут, который она слышала сто раз.
Но в темноте всё смешалось. Стеллажи казались стенами, а стены — ловушками. Бочка — огромным зверем, притаившимся в углу. А может быть, она уже прошла мимо двери? Или дверь закрылась и теперь её не найти? Или она вообще не там?
Сколько времени прошло — минута, десять минут, час? — Алиса не знала. Гроза за окнами всё ещё бушевала, но звуки доносились приглушёнными, будто через вату.
«Мама придёт, — подумала Алиса. — Мама заметит, что меня долго нет, и придёт. Обязательно придёт».
Но страх шептал другое: «А если нет? Если мама решит, что ты уже ушла в свою комнату? Если она занята тестом и не заметит, что тебя нет?»
Алиса закрыла глаза (хотя в этой тьме закрывать или открывать их — не имело значения) и заплакала ещё сильнее. Она никогда в жизни не чувствовала себя такой маленькой, такой беспомощной и такой одинокой.
*******************
На небе звёзды не сразу заметили, что внизу что-то случилось.
Они продолжали свой величественный хор, переливаясь, переговариваясь и обсуждая бурю. Сириус гордо указывала на корабли, которые шли по её маршруту. Глория рассказывала, как в Париже влюблённые смотрели на неё с крыши. Венера хвасталась новыми фотографиями, которые сделали астрономы.
Все, кроме Крохи.
Кроха увидела девочку сразу.
Не потому, что у неё было лучшее зрение — нет, зрение у Крохи было самое обычное, даже хуже, чем у больших звёзд. Просто Кроха всегда смотрела туда, куда никто другой не смотрел. Пока большие звёзды следили за океанами, горами и столицами, Кроха тихонько наблюдала за маленькими двориками, глухими переулками, детскими площадками и подвалами.
Это было её маленькой тайной.
Она знала, например, что мальчик Ваня из пятой квартиры боится идти в новую школу. Она знала, что в парке на скамейке спит бездомный пес. Кроха не могла им помочь — она была всего лишь маленькой, тусклой звездой. Но она хотя бы смотрела. Хотя бы помнила.
И сейчас она увидела Алису.
Девочка сидела в бетонной коробке, вся съёжившись, обхватив колени дрожащими руками. Её серые глаза были широко открыты, но ничего не видели. Она плакала, и её слёзы падали на бетонный пол, смешиваясь с вековой пылью.
Её страх был таким сильным, что Кроха почувствовала его даже через тысячи километров. Страх был холодным и липким, как паутина, и он обволакивал Алису с головы до ног, мешая дышать.
— Надо помочь, — прошептала Кроха.
Сначала она сказала это очень тихо, сама себе. Но потом повторила громче:
— Надо помочь.
— Что? — переспросила Глория, которая сияла над Атлантикой, подмигивая круизному лайнеру. — Ты о чем, малышка? Не мешай, тут лайнер идёт, капитан ориентируется на меня, я должна светить в полную силу.
— Там девочка, — сказала Кроха. — В подвале и она одна. Она не видит выхода. Она упала и плачет.
— Какая девочка? Где? — нехотя поинтересовался Сириус, отрываясь от созерцания волн.
— В маленьком городе, в сером доме. Ей всего семь лет.
Звёзды замолчали на несколько секунд, а потом рассмеялись.
Не со зла — звёзды не умели злиться по-настоящему. Но снисходительно, как взрослые смеются над наивностью маленького ребёнка.
— Кроха, посмотри на себя, — сказала Глория, сверкнув золотом. — Ты даже ярче светлячка не горишь. Твой свет слабее, чем отражение луны в мутной луже. Что ты можешь сделать? Чтобы осветить подвал, нужно быть такой, как я, или как Сириус. Или хотя бы как Венера, а ты... ты просто пылинка.
— Но кто-то же должен, — тихо сказала Кроха.
— Астероид должен! — буркнул Сириус. — Сейчас не до этого, Кроха. Буря кончится, электрики починят трансформатор, свет зажжётся, и девочка выйдет. Всё будет хорошо, не драматизируй.
— А если не выйдет? — спросила Кроха. — А если дверь заклинило? А если она потеряется в этом лабиринте? А если ей станет совсем страшно, и она перестанет даже плакать и просто замёрзнет и заснёт?
Звёзды молчали. Мафусаил, древняя звезда, которая видела рождение и смерть сотен миров, медленно повернулась к Крохе.
— Ты хочешь помочь? — спросила она тихо.
— Да.
— Но ты не можешь гореть ярко. Это не твоя природа, ты создана быть маленькой.
— Я знаю, — прошептала Кроха. — Но я не могу просто смотреть и ничего не делать. Я больше не могу.
И впервые за всю свою долгую, незаметную жизнь Кроха не потускнела от стыда. Наоборот — в ней что-то перевернулось, как переворачивается лист в книге, когда заканчивается одна глава и начинается другая.
Она перестала сжиматься и вытягиваться, пытаясь казаться больше. Она перестала сыпать искрами в надежде, что кто-то заметит. Она перестала думать о том, красиво ли её сияние, достаточно ли оно яркое, оценят ли его большие сёстры.
Она просто закрыла глаза — все свои миллионы звёздных глаз — и отдала себя всю, без остатка и не думая о последствиях. Не думая о том, хватит ли у неё сил. Не думая о том, погаснет ли она навсегда после этого.
Она просто светила.
Не ослепительно-белым, как лампа на маяке, не холодным серебром, как луна, не золотом, как Глория. А теплым, дрожащим, живым голубым светом. Светом, который не бьёт по глазам, а согревает душу. Светом, похожим на воспоминание о маминых руках. Светом, похожим на первую весеннюю капель. Светом, похожим на добрый взгляд.
И этот свет не был ярким. Он был маленьким, очень маленьким. Но он был настоящим.
*********************
В подвале Алиса перестала плакать.
Слёзы не кончились — нет, их было ещё много. Просто она вдруг почувствовала, что больше не одна.
Сначала ей показалось, что зрение обманывает её. Прямо в той стороне, где, как она думала, была стена, появилось крошечное голубое пятнышко. Оно было размером с горошину. Оно было таким слабым, что любой взрослый сказал бы: «Тебе показалось, это просто игра воображения».
Но Алиса была ребёнком, а дети видят то, что взрослые разучились замечать.
Она посмотрела на голубое пятнышко, и её сердце перестало колотиться, как бешеное. Дыхание выровнялось, плечи опустились.
— Ты кто? — шёпотом спросила Алиса.
Голубой свет не ответил, ведь звёзды не умеют говорить на человеческом языке. Но он дрогнул — чуть-чуть, едва заметно — и стал чуть теплее. Как кивок, как улыбка.
«Я здесь», — как будто говорил он. «Я с тобой, не бойся, ты не одна».
Алиса не знала, что это звезда. Она думала, что это, может быть, светлячок, который залетел в подвал через щель. Или отражение далёкого фонарика. Или просто чудо. Но ей было всё равно.
Она встала. Коленка болела, но терпимо.
— Ты покажешь мне дорогу? — спросила она.
Голубой свет качнулся вправо, потом влево. Потом начал медленно, очень медленно, двигаться в сторону двери — туда, где среди тьмы прятался выход.
Он не освещал весь подвал. Он вообще почти ничего не освещал. Он был просто маленькой голубой точкой, которая плыла в воздухе на высоте Алисиных глаз. Но странное дело — когда девочка смотрела на эту точку, она вдруг начинала видеть очертания предметов.
Вот старый велосипед, весь в паутине. Вот железная бочка, из которой торчит чья-то забытая лопата. Вот стопка досок, а вот — дверь.
— Я вижу! — прошептала Алиса. — Я вижу дверь!
Она пошла за голубым светом. Сначала осторожно, боясь снова споткнуться. Потом быстрее, потом почти побежала.
Алиса протянула руку. Пальцы коснулись холодного металла, нащупали ручки и щеколду. Она дёрнула — дверь не открывалась. Дёрнула сильнее — бесполезно.
— Заело, — прошептала она, и голос её снова задрожал.
Голубой свет не гас. Он поднялся чуть выше, как будто говорил: «Не бойся, попробуй ещё раз. Только не дёргай, а надави».
Алиса глубоко вздохнула. Она представила, что её мама стоит за дверью и ждёт. Представила, как мама обнимет её и скажет: «Молодец, доченька. Ты справилась».
И она нажала. Не на ручку — на саму дверь плечом, всем телом, изо всех своих семилетних сил.
Дверь поддалась. Сначала чуть-чуть, потом шире. А потом распахнулась с грохотом, от которого, наверное, проснулись все мыши в подвале.
В лицо Алисе ударил свежий воздух — пахнущий грозой, мокрой листвой и свободой. Она вышла в подъезд, сделала два шага, три, четыре — и увидела аварийный свет.
Электрики уже чинили провода. В подъезде горела одна тусклая лампочка на лестничной клетке — жёлтая, не очень яркая, но для Алисы она была прекраснее всех фейерверков мира.
Девочка оглянулась на дверь подвала. Голубого света больше не было, только темнота и сырость.
— Спасибо тебе, — прошептала Алиса. — Кто бы ты ни был.
Она поднялась на свой этаж, открыла дверь своей квартиры и оказалась в прихожей.
Мама стояла у плиты, месила тесто и не заметила, что Алисы не было целых двадцать минут — она думала, что девочка уже давно в своей комнате.
— Ты принесла варежки? — спросила мама, не оборачиваясь.
— Да, мама, — ответила Алиса и крепко-крепко обняла её сзади, уткнувшись носом в тёплый мамин свитер.
— Что с тобой? — удивилась мама.
— Ничего, просто я тебя очень люблю.
Мама улыбнулась, не понимая, что случилось. А Алиса так и не рассказала ей про подвал. Только потом, уже лёжа в кровати, она выглянула в окно.
Гроза кончилась и небо очистилось. И на чёрном бархате ночи горели звёзды — большие, маленькие, яркие и тусклые. И одна из них, самая крошечная, едва заметная голубая точка, горела особенно тепло.
Алиса помахала ей рукой.
— Спокойной ночи, — сказала она и заснула.
*************************
На небе в ту ночь звезды притихли.
Они видели всё. Они видели, как Кроха собрала всю свою силу — не ту, что делает звёзды яркими, а ту, что делает их живыми. Они видели, как она отдала себя без остатка, не зная, хватит ли её света даже на секунду. Они видели, как девочка вышла из подвала — спотыкаясь, плача, но всё-таки вышла.
И они видели, как мать целовала мокрые щеки дочери, не зная, что только что чудо произошло у неё за спиной.
Глория долго молчала. Она смотрела на Кроху, которая теперь горела ещё слабее, чем раньше — она потратила почти весь свой запас, чтобы провести девочку через темноту. Глория думала о том, как она сама сегодня осветила парижскую крышу и как парочка влюблённых поцеловалась при её свете. Это было красиво, это было романтично, но это не было спасением.
— Кроха, — сказала наконец Глория, и в её золотом голосе впервые не было насмешки. — Прости меня. Я думала, что яркость — это сила. Я думала, что чем больше меня видно, тем я важнее. Но я никогда никого не спасала. Я просто хвасталась.
— Я тоже никого не спасала, — тихо ответила Кроха.
Мафусаил, древняя звезда, которая помнила ещё те времена, когда Земля была молодым горячим шаром, погасила свой свет на секунду — так она делала, когда хотела сказать что-то важное.
— Ты спасла её, Кроха, — сказала она. — Не потому, что ты самая маленькая или самая яркая, а потому, что ты единственная смотрела туда, куда никто не хотел смотреть. В самую тьму, в самую глубину. Туда, где нет зрителей, нет аплодисментов и нет славы. Туда, где есть только страх и одиночество.
Сириус задумалась.
— Я думала, что быть звездой — это значит, чтобы тебя видели, — сказала она. — А теперь я даже не знаю.
— Быть звездой — это не про то, чтобы тебя видели, — ответил Мафусаил. — Это про то, чтобы самому видеть. И про то, чтобы не проходить мимо.
С той ночи Кроха не пыталась гореть ярче. Она просто горела — тихо, ровно, по-своему. Иногда, когда кто-то на Земле оказывался в темноте — не обязательно в буквальной, а в той, что поселяется в душе, Кроха загоралась чуть теплее. И человек, смотревший в небо в этот момент, чувствовал, как с плеч падает камень.
Как ни странно, люди начали замечать её. Не как яркую звезду — яркой она так и не стала. А как звезду, у которой можно попросить утешения. Не исполнения желаний, а тепла в холодный час.
Астрономы прозвали её «Звезда Утешения», хотя в каталогах она числилась под длинным скучным номером, который никто не помнил.
****************************
Алиса выросла.
Она стала учительницей начальных классов в той же самой школе, где когда-то училась сама. У неё были уже не рыжие косички, а каштановые волосы, собранные в пучок. Веснушки остались, но стали светлее. А глаза — всё те же огромные серые глаза, в которых помещалось целое небо.
Каждый год, когда наступала осень, и в воздухе пахло первым снегом, Алиса рассказывала своим ученикам историю. Не про подвал — про это она никому не рассказывала, а про маленькую звезду, которая светит не для всех, а для тех, кто остался в темноте.
— Если вам когда-нибудь покажется, что вы ничего не значите, — говорила она, глядя на первоклашек, которые слушали её, открыв рты, — вспомните про самую маленькую звезду. Самый тихий голос иногда бывает самым важным. Самый слабый свет может вывести из самого глубокого подвала. Не надо быть большим, чтобы делать большие дела.
— А как понять, что это ты? — спросил однажды мальчик Петя, который стеснялся своего заикания. — Если я маленький и меня никто не замечает?
— А ты посмотри, — улыбнулась Алиса. — Посмотри вокруг. Может быть, прямо сейчас кто-то рядом с тобой сидит и ждёт, когда его заметят. Ты не можешь зажечь солнце, но ты можешь зажечь одну маленькую лампочку. И иногда этого достаточно.
В тот вечер Алиса снова смотрела в окно. На небе, между созвездием Лиры и созвездием Лебедя, едва заметно мерцала голубая точка.
— Привет, — прошептала Алиса. — Ты всё ещё там?
Звезда мигнула. Не ярко, не ослепительно, а тепло — как кивок старого друга.
И Алиса улыбнулась.
****************************
Кроха поняла ту ночь одну важную вещь, которую люди часто забывают в своей суете.
Яркость не делает тебя спасителем. Сила — не в том, чтобы светить на всех сразу, а в том, чтобы заметить того, кто остался в тени. Иногда достаточно просто быть рядом. В мире, где все хотят быть Сириусом — заметными, яркими, знаменитыми, — настоящая смелость заключается в другом: быть Крохой. Светить там, где никто этого не увидит. Помогать там, где не будет аплодисментов. Идти туда, куда никто не хочет идти. И если ты боишься, что твой свет слишком слаб, вспомни: в полной тьме даже один маленький огонёк виден так же хорошо, как маяк. Тьма отступает не перед прожектором — она отступает перед тем, кто не побоялся в неё войти. Самая маленькая звезда не пыталась стать большой, она просто светила всем тем, что у неё было. И этого оказалось достаточно, чтобы спасти целый мир — пусть даже мир одной маленькой девочки.
И если когда-нибудь в трудный час ты поднимешь голову к небу и увидишь едва заметную голубую звезду — знай: это Кроха. Она не обещает тебе исполнения желаний и она не сделает тебя богатым или знаменитым. Но она напомнит тебе то, что ты, возможно, забыл:
Ты не один. Даже в самой глубокой тьме есть кто-то, кто тебя видит. И если ты сейчас чувствуешь себя маленьким и незаметным — может быть, именно в этом и есть твоя сила.
Конец.
Спасибо, что дочитали до конца. Особенно тем, кто зевнул на середине, но всё равно остался.
Подпишись. если понравился рассказ!