— Галина Петровна, вы опять заняли всю полку в ванной своими кремами. Я уже не первый раз говорю.
Светлана стояла в дверях кухни, держа в руке зубную щётку. Волосы собраны наспех, халат запахнут кое-как. Семь утра, понедельник. За окном серело небо над панельными пятиэтажками района Южный.
— Там три баночки, Света. Три баночки на самом краю.
— Три баночки, которые занимают место моих вещей. У нас двухкомнатная квартира, а не санаторий.
Галина Петровна сидела за столом. Перед ней стояла кружка с чаем, рядом лежала открытая пачка овсяного печенья. Она подняла глаза от кружки, посмотрела на невестку ровно, без торопливости.
— Хорошо. Уберу.
— Вы каждый раз говорите «хорошо, уберу», и каждый раз я снова нахожу их там же.
— Значит, в этот раз уберу по-настоящему.
Светлана вздохнула так, что стёкла, казалось, чуть дрогнули, и ушла в ванную. Через минуту оттуда донёсся звук воды.
Андрей вышел на кухню в мятой рубашке, с галстуком в руке. Он работал менеджером по продажам в «СтройМире», и каждое утро выглядел так, будто собирался на работу впервые в жизни: чуть растерянный, чуть заспанный, с видом человека, которому жизнь дала чуть меньше времени, чем требовалось.
— Мам, что случилось?
— Ничего не случилось. Садись, я налью чай.
— Я слышал голоса.
— Мы разговаривали. Это называется разговор, Андрюша.
Он сел, взял печенье, начал вяло жевать. Галина Петровна налила ему чай. Посмотрела на сына. Сорок пять лет, виски уже тронуты сединой, под глазами постоянная усталость. Она помнила его четырёхлетним, с разбитой коленкой, который плакал не от боли, а от обиды, что упал прямо перед соседскими детьми.
— Мам, ты в порядке?
— В полном порядке.
Светлана вернулась в кухню, уже причёсанная, с ровным лицом. Работа бухгалтером в поликлинике №3 приучила её к определённому виду: аккуратному, закрытому, немного казённому.
— Андрей, сегодня вечером приедет Коля с замерщиком. Ты помнишь?
— Какой замерщик?
— Мы же говорили. Для гардеробной. В комнате надо сделать встроенные шкафы, я показывала тебе картинки.
Андрей посмотрел в свою кружку.
— А-а. Да, помню.
Галина Петровна держала кружку двумя руками. Пальцы у неё были узловатые, с набухшими суставами. Сорок два года она учила детей писать буквы, держать ручку правильно, не торопиться. Сорок два года в начальной школе. Теперь её пальцы помнили сотни маленьких тетрадей.
— Это в моей комнате замерщик? — спросила она спокойно.
Светлана поставила чашку на блюдце.
— Галина Петровна, давайте поговорим об этом нормально, без драмы.
— Я и говорю нормально. Просто уточняю.
— Комната используется неэффективно. Там стоит кровать, старый шкаф и этажерка с книгами. Нам нужно место для вещей. У нас с Андреем нет нормального места для одежды, у меня деловые костюмы мнутся, потому что вешать некуда.
— Понятно.
— Это не значит, что мы вас выгоняем. Это значит, что нам нужно переосмыслить пространство.
Галина Петровна кивнула. Поставила кружку. Встала из-за стола.
— Пойду оденусь, — сказала она.
— Галина Петровна, вы слышали, что я сказала?
— Слышала. Переосмыслить пространство. Иду одеваться.
Она прошла в свою комнату и притворила дверь.
Комната была небольшой, метров двенадцать. Кровать у стены, покрытая старым покрывалом с бордовым рисунком. Шкаф из тёмного дерева, который она перевезла сюда из той квартиры, из своей. Этажерка с книгами. На подоконнике горшок с геранью, которая цвела каждую осень, упрямо и без всякого повода.
Галина Петровна открыла шкаф.
Постояла перед ним.
Потом достала с верхней полки старую дорожную сумку. Тёмно-синюю, с двумя ручками, ещё советскую, крепкую. С такой сумкой она ездила на море в восемьдесят шестом году. Они ездили с мужем, с маленьким Андрюшей, снимали комнату у одной бабушки в Геленджике.
Она положила сумку на кровать. Не торопясь открыла.
Сначала достала со средней полки шкафа стопку белья. Аккуратно сложенные майки, несколько пар носков. Положила в сумку. Потом взяла со спинки кресла свитер, тот самый, тёмно-зелёный, который она купила на рынке ещё три года назад. Он был чуть растянут на левом плече, потому что она имела привычку тянуть его, когда думала. Скрутила свитер, уложила рядом с бельём.
Из ящика тумбочки достала конверт.
Конверт был простой, белый, с надписью карандашом: «Тамаре на именины». Внутри лежала тысяча рублей. Галина Петровна убрала конверт в боковой карман сумки.
Потом достала из глубины ящика тонкую пачку документов. Паспорт, пенсионное удостоверение, медицинский полис, сберкнижка. Всё это она завернула в полиэтиленовый пакет и тоже убрала в сумку.
С этажерки взяла одну книгу. «Тихий Дон». Второй том. Первый она читала ещё в той квартире, второй не успела.
Со стола сняла маленький будильник. Старый, круглый, с двумя колокольчиками наверху. Он не работал уже два года, но она возила его с собой повсюду. Будильник был мужа. Он стоял у их кровати с семьдесят восьмого года.
Сумка была почти полная.
Галина Петровна застегнула её и поставила у двери.
Потом вернулась к шкафу, надела поверх домашнего платья кофту, взяла с верхней вешалки пальто. Осеннее, светло-серое, с большими пуговицами. Оделась не торопясь, застегнула все пуговицы снизу вверх, одну за другой.
В кармане пальто лежали три сложенных бумажки. Она нащупала их пальцами и не вынимала. Это были три квитанции об оплате коммунальных услуг. Она каждый месяц платила за квартиру из своей пенсии, четыре тысячи рублей, потому что считала, что так правильно. Это была её доля.
На столе лежал телефон. Она взяла его, убрала в карман пальто.
Снова подошла к сумке. Постояла. Потом вернулась к этажерке и взяла маленькую фотографию в рамке. На ней была она сама, лет тридцати, в классе, среди детей. Первый «А», восемьдесят третий год. Она выглядела молодой и очень довольной жизнью.
Фотографию завернула в чистый носовой платок, положила в сумку поверх остального.
Взяла сумку за ручки и вышла из комнаты.
На кухне Светлана мыла посуду. Андрей уже ушёл, на вешалке не было его куртки.
— Вы куда? — спросила Светлана, оглянувшись.
— По делам.
— С сумкой?
— С сумкой.
Светлана закрыла кран. Повернулась полностью. Посмотрела на сумку, потом на пальто, потом на лицо свекрови.
— Это что, демонстрация? Я должна испугаться и попросить прощения?
— Нет, Света. Никаких демонстраций.
— Галина Петровна, взрослые люди так не делают. Если есть разговор, надо его вести нормально, а не хлопать дверями.
— Я не хлопну дверью. Я её просто закрою.
Светлана сделала шаг вперёд.
— Послушайте, я понимаю, что вам неприятно слышать про комнату. Но давайте честно: вы живёте у нас пять лет бесплатно.
— Я плачу коммунальные.
— Четыре тысячи в месяц. При том что пенсия у вас четырнадцать.
— Да. Четыре тысячи за коммунальные. Ещё вчера пятьдесят тысяч Андрею на ипотечный взнос. Это деньги, которые я копила год, Света. По тысяче откладывала с пенсии, чтобы вам отдать.
Светлана замолчала на секунду.
— Это было ваше решение.
— Да. Моё решение. Я и не говорю, что чьё-то ещё.
— Мы не просили.
— Он мой сын. Я не просила его просить.
В прихожей что-то тихо скрипнуло. Наверное, осел паркет. Старая хрущёвка жила своей жизнью, независимо от людей.
— Галина Петровна, вы хотите, чтобы я сейчас расплакалась и сказала, как вы нам помогаете?
— Нет. Я хочу взять сумку и уйти. Это простое действие.
— Куда вы пойдёте?
— К Тамаре.
— В Сосновку? В деревню?
— Именно.
Светлана посмотрела на неё с выражением, которое трудно было однозначно назвать. Там было и раздражение, и что-то ещё. Может быть, растерянность. Может быть, что-то более неудобное, в чём она не хотела сама себе признаваться.
— Это сто километров от города.
— Шестьдесят, — поправила Галина Петровна. — Я знаю, сколько до Сосновки.
— Автобус раз в день ходит.
— В двенадцать сорок пять с автовокзала. Я успею.
Светлана оперлась рукой о кухонный стол.
— Вы хотите поставить нас в неловкое положение? Чтобы Андрей чувствовал себя виноватым?
— Андрей ни при чём. Я ухожу сама, по собственному желанию. Запиши это, если надо.
— Галина Петровна.
— Да?
Светлана открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.
— Я звоню Андрею.
— Звони. Он на работе, у него в первой половине дня встречи с клиентами, но это твоё дело.
Галина Петровна взяла сумку, перекинула через плечо и пошла к двери. Достала ботинки из тумбочки, надела, завязала шнурки. Руки чуть побаливали по утрам, но шнурки она завязывала сама, всегда сама.
— Подождите, — сказала Светлана.
Голос у неё стал другим. Не мягче, нет. Но другим, чуть более сжатым.
— Что?
— Вы вообще понимаете, что делаете? Вам семьдесят три года. Зима скоро.
— Сентябрь только. До зимы время есть.
— Тамара одна живёт. У неё и места нормального нет.
— У неё есть дом, огород, и она моя сестра. Места достаточно.
Светлана сделала ещё один шаг. В её руках появилась какая-то бумажка. Она держала её так, будто не собиралась показывать, просто мяла в руках. Но Галина Петровна уже увидела. Она всю жизнь была учительницей. Она умела замечать, когда человек что-то прячет и при этом очень хочет, чтобы это заметили.
— Что у тебя в руке? — спросила она.
Светлана дёрнулась.
— Ничего.
— Света. Что в руке?
Молчание. Потом Светлана, с каким-то почти облегчённым выражением, как человек, который давно нёс тяжёлое и наконец поставил, протянула бумажку.
Это был тетрадный лист. Клетчатый, из обычной школьной тетради. На нём был написан аккуратный, ровный бухгалтерский почерк. Светлана писала всегда ровно, она гордилась своим почерком.
Галина Петровна развернула лист.
Читала медленно. Без очков. Она ещё обходилась без очков для чтения, это было одно из немногих физических достоинств, которые у неё оставались.
На листе был план. Обстоятельный, с датами и пунктами. «Вариант размещения Г.П.» Сентябрь: поговорить с Андреем, объяснить ситуацию. Октябрь: съездить посмотреть учреждение. Ноябрь: оформить документы. Декабрь: переезд.
Учреждение было обозначено как «пансионат за Северной промзоной». Дальше шло его название и адрес. Галина Петровна не знала этого адреса, но «за Северной промзоной» она знала хорошо. Там был завод железобетонных изделий, старые гаражи и несколько складов. Дальше начинался пустырь.
Она дочитала до конца. Сложила лист. Вернула Светлане.
— Значит, декабрь, — сказала она.
Светлана взяла лист и сразу убрала его в карман халата.
— Это просто мысли. Я думала вслух, записывала.
— Конечно.
— Мы ничего не решали окончательно.
— Понятно.
— Галина Петровна, поймите, у нас нет возможности содержать двухкомнатную квартиру с тремя взрослыми людьми вечно. Это объективная ситуация, не злой умысел.
— Я понимаю.
— Вы не выглядите так, будто понимаете.
— Это потому что я собираюсь уйти. Выражение лица у людей, которые собираются уйти, иногда спокойное. Это не значит, что они ничего не понимают.
Телефон в кармане завибрировал. Светлана посмотрела на свой, лежавший на столе.
— Андрей, — сказала она, скорее себе.
— Ты ему написала.
— Я написала, что вы собираете вещи.
Галина Петровна поправила сумку на плече.
— Молодец. Скажи ему, что я уехала к Тамаре и что всё в порядке. Скажи, что звонить не надо, я позвоню сама, когда доеду.
— Он захочет поговорить.
— Пусть захочет. Я ему не запрещаю хотеть.
Она повернулась к двери. Взялась за ручку.
— Галина Петровна, — сказала Светлана ещё раз. Голос опять стал другим. Почти тихим. — Это нечестно. Вы уходите так, будто мы вас выгнали.
— Нет, Света. Вы собирались меня устроить за Северной промзоной в декабре. А я ухожу в сентябре сама. Разница есть.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
На лестничной клетке пахло краской и прохладой. Где-то на верхнем этаже работал телевизор, оттуда доносился голос диктора. Галина Петровна спустилась на первый этаж, вышла через тяжёлую железную дверь на улицу.
Утро было серым и сырым. Сентябрь в Зареченске всегда начинался вот так: не холодно и не тепло, небо как засвеченная фотография, воздух пахнет листьями и немного выхлопными газами.
Она остановилась на ступенях, поправила сумку и посмотрела на двор.
Лавочка у подъезда была пустой. Рядом с ней валялся пластиковый стаканчик. Клён у забора уже начинал желтеть с краёв, лениво, без торопливости.
Галина Петровна достала телефон, набрала номер.
Долгие гудки. Потом голос, хриплый и одновременно удивительно бодрый для восьми утра.
— Але, Галь?
— Тамара, это я. Можно я приеду?
Небольшая пауза. Потом.
— Ты чего спрашиваешь? Приезжай. Картошку как раз копать начали, руки нужны.
— Я с сумкой.
— И что? У меня дом, а не гостиничный номер. Когда едешь?
— На двенадцать сорок пять. Автобус с центрального.
— К вечеру приедешь тогда. Я баню с утра затоплю.
— Не надо баню, Том.
— Надо. После автобуса всегда надо. Ты ела сегодня?
— Чай пила.
— Вот. Баню затоплю, суп сварю. Приезжай.
Галина Петровна убрала телефон в карман. Постояла ещё секунду на ступенях.
До автовокзала было минут двадцать пешком. Она пошла.
Шла через дворы, мимо детской площадки с облезлой горкой, мимо магазина «Магнит Плюс», у которого уже стояли два пенсионера с сумками на колёсиках. Один из них что-то говорил другому, другой кивал. Галина Петровна прошла мимо.
Думать о тетрадном листе она себе не позволяла. Не сейчас. Сейчас надо было дойти до автовокзала, купить билет и сесть в автобус. Это было простое действие. Она умела делать простые действия.
Пять лет назад она продала свою квартиру. Двухкомнатную, на третьем этаже, в доме на улице Лесной. Там у неё был балкон, на балконе росли помидоры в ящиках, и оттуда была видна школа, в которой она проработала больше сорока лет. Она каждое утро смотрела на эту школу и думала о чём-то хорошем.
Квартиру продала за три миллиона сто тысяч. Андрей тогда попал в неприятную историю с кредитами. Он никогда не умел с ними обращаться, её сын. Добрый, необязательный, вечно верящий, что всё само как-нибудь устроится. Они с мужем воспитали именно такого человека, и она не знала, хорошо это или плохо.
Долг был два миллиона восемьсот. Ещё триста ушло на что-то ещё, она не очень точно понимала на что. На какие-то штрафы, на адвоката. Деньги растворились быстро, как вода в сухой земле.
Квартиру она отдала. Сначала думала: временно, снимет комнату, потом что-нибудь придумается. Но оказалось, что в семьдесят три года «потом что-нибудь придумается» работает совсем не так, как в сорок. Деньги кончились. Комнату снимать на четырнадцать тысяч пенсии было нереально. И Андрей тогда сам сказал: мама, живи у нас, места хватит.
Места хватило на пять лет. А потом перестало хватать.
Она не злилась. Или злилась, но не так, как можно было бы ожидать. Скорее было ощущение чего-то похожего на усталость, но не от людей, а от самой необходимости существовать в чужом пространстве. Где твои три баночки крема занимают чужое место. Где твоя комната называется «неэффективно используемой». Где тебя планируют переместить в декабре, аккуратно, по пунктам, с датами.
На автовокзале было людно. Пахло пирожками из ларька и дизельным выхлопом. Галина Петровна встала в кассу, купила билет, получила сдачу, убрала билет в карман рядом с телефоном.
До отправления было больше трёх часов.
Она нашла свободное место в зале ожидания, поставила сумку между ног и достала книгу. Второй том «Тихого Дона». Открыла на сто сорок второй странице, где была закладка из полоски газеты.
Читала. Вокруг ходили люди с сумками и детьми, по радио что-то объявляли, где-то плакал маленький ребёнок. Галина Петровна читала.
Примерно через час позвонил Андрей.
Она посмотрела на экран. Подождала два гудка. Потом взяла.
— Мам.
— Да, Андрюша.
— Мама, что происходит? Света написала, что ты уехала.
— Я ещё не уехала. Жду автобуса. В двенадцать сорок пять.
— Мама, нельзя было просто поговорить? Я же на работе, у меня тут встреча через двадцать минут, я вообще не понимаю, что случилось.
— Ничего не случилось. Я еду к Тамаре. Давно хотела.
— Мама, со срочной сумкой в восемь утра?
— Андрюша, у тебя встреча через двадцать минут. Иди готовься.
— Мам.
— Что?
Он помолчал. На заднем фоне был офисный шум, чьи-то голоса.
— Это из-за гардеробной? Из-за того, что Света говорила?
Галина Петровна поставила закладку в книгу.
— Она показала тебе бумажку?
— Какую бумажку?
— Тетрадный листочек. Клетчатый. Там план, Андрюша. Пункты и даты. Декабрь, переезд. Пансионат за Северной промзоной.
Тишина. Долгая, некрасивая тишина.
— Мама, я не знал.
— Верю.
— Я правда не знал. Мы не обсуждали никакой пансионат.
— Она обсуждала сама с собой. Записала и положила в ящик стола. Или куда она там кладёт рабочие документы. Она всегда была аккуратная, твоя Света. Всё по пунктам.
— Мам, подожди. Не уезжай. Я приеду в обед.
— Не надо приезжать в обед. Я уже купила билет.
— Мама.
— Андрюша. Иди на встречу. Всё нормально, я звоню, когда доеду. Целую тебя.
Она нажала на красную кнопку. Убрала телефон.
Снова открыла книгу.
Автобус до Сосновки был старым, с мягкими сиденьями, которые когда-то были синими, а теперь стали неопределённого серо-синего цвета. Народу было немного: женщина с двумя детьми, пожилой мужчина с большим рюкзаком, несколько человек, которые сразу уткнулись в телефоны.
Галина Петровна сидела у окна. Смотрела, как Зареченск постепенно заканчивается. Сначала многоэтажки, потом частный сектор с огородами и покосившимися заборами, потом поле, лесопосадки, снова поле. Небо немного расчистилось, стало светлее.
Она думала о тетрадном листке.
Светлана писала ровно, с наклоном вправо, буквы одного размера. Это был профессиональный бухгалтерский почерк, выработанный годами работы с документами. Галина Петровна всю жизнь исправляла почерки. Учила детей, что буква должна стоять ровно, не заваливаться ни вправо, ни влево, что между словами должно быть одинаковое расстояние.
Светлана писала красиво. Это была объективная констатация.
Галина Петровна смотрела в окно. За окном бежали деревья.
Она думала о той квартире на Лесной. О балконе с помидорами. О том, как по утрам наливала кофе и слушала, как просыпается двор. Там была соседка Нина Ивановна, они вместе иногда сидели на лавочке летними вечерами. Нина Ивановна умерла три года назад, тихо, во сне, как она сама и хотела. Галина Петровна узнала об этом случайно, от бывшей коллеги.
Квартиру на Лесной она не жалела. Или жалела, но это было давнее, притупившееся чувство, как старый шрам, который иногда ноет к погоде.
Жалела ли она о деньгах, которые отдала сыну? Она думала об этом честно, без самообмана. Нет. Деньги она отдала потому, что так было нужно. Не потому что он просил, а потому что она сама так решила. Это её деньги, её право. Вчера она отдала последние пятьдесят тысяч, которые копила год, по тысяче с пенсии. Откладывала в конверт, который лежал за книгами на этажерке. Не говорила, копит. Просто копила.
Может, это и было неправильно. Может, правильнее было бы оставить эти деньги себе, снять комнату, попробовать. На год бы хватило, а там что-нибудь придумалось бы.
Но не придумалось бы. Она это знала. В семьдесят три года «что-нибудь придумается» работает ещё хуже, чем в сорок.
Автобус сделал остановку в каком-то посёлке. Вышла женщина с детьми. Зашёл молодой парень с велосипедным насосом в руке.
За окном поплыли поля, уже убранные, коричневые, с торчащей стернёй. Где-то в конце поля стояли трактора.
Галина Петровна подумала о Тамаре.
Тамара была моложе её на пять лет, и это пять лет всегда ощущалось как большая разница. Тамара успела меньше пережить, но и меньше устала. Она жила в Сосновке тридцать лет, с тех пор как вышла за местного механика Серёжу. Серёжи уже не было, умер восемь лет назад. Тамара осталась в доме одна, с кошкой Мусей и огородом в шесть соток.
Раньше Галина Петровна приезжала к ней каждое лето. Потом, когда начались истории с Андреем, с деньгами, с квартирой, поездки стали реже. Потом ещё реже. Последний раз она была в Сосновке позапрошлым летом.
Они говорили по телефону каждое воскресенье. Тамара всегда спрашивала: «Ну как там Андрей?» И Галина Петровна отвечала: «Нормально». Это было не совсем правдой и не совсем ложью.
Автобус свернул на грунтовую дорогу. Начало потряхивать. За окнами пошёл редкий лес, потом деревянные дома с заборами. На одном заборе сидел кот, рыжий, и смотрел на автобус с полным равнодушием.
— Сосновка, — объявил водитель.
Галина Петровна взяла сумку и встала.
Тамара ждала у калитки. В фуфайке, в резиновых сапогах, с платком на голове. Она стала чуть полнее за эти два года, лицо погрубело от огородной жизни, но глаза были те же: серые, внимательные, без лишних вопросов.
Они обнялись у калитки. Тамара была чуть ниже, и голова её оказалась у Галины Петровны на плече.
— Приехала, — сказала Тамара. Не вопросительно, а утвердительно.
— Приехала.
— Суп готов. Баня через час. Пошли.
Дом был деревянным, с низкими потолками и крашеными полами. Пахло деревом, чуть травами, немного дымом. На кухне на плите стоял большой чугунный горшок.
— Садись, — сказала Тамара. — Рассказывай.
— Потом расскажу.
— Хорошо. Сначала поешь.
Она налила суп, поставила хлеб, достала из погреба солёные огурцы на тарелке. Они ели молча. За окном шелестел ветер в яблонях. Кошка Муся вошла, потёрлась о ногу Галины Петровны и ушла под кровать.
— Насовсем? — спросила наконец Тамара, когда они обе отставили тарелки.
— Не знаю. Пока посмотрю.
— Живи. Мне одной скучно. Огород большой, руки нужны.
— Тебе не мешаю?
Тамара посмотрела на неё долго.
— Галь. Мы с тобой с сорок седьмого года знакомы. Ты когда-нибудь мне мешала?
Галина Петровна не ответила. Она смотрела в окно, где яблоня роняла последние яблоки в траву.
— Там тетрадный лист был, — сказала она тихо. — Бухгалтерский. Всё по пунктам. Декабрь, пансионат, адрес.
Тамара ничего не сказала. Только накрыла её руку своей ладонью. Молча.
Они так и сидели. Яблоня за окном роняла яблоки. Кошка возилась где-то под кроватью.
Первую неделю Галина Петровна просто отдыхала. Это было странное ощущение, потому что она не думала, что так устала. Оказалось, что устала. Спала по девять часов, чего не делала лет двадцать. Ела за нормальным столом, без ощущения, что занимает чужое место. Выходила утром на веранду с кружкой чая и смотрела, как над деревней поднимается туман.
Тамара не расспрашивала. Это было одно из главных её достоинств: она умела молчать рядом, не заполняя тишину ненужными словами.
На второй неделе Галина Петровна начала помогать на огороде. Копали картошку, раскладывали на просушку. Потом убирали морковь. Земля была тяжёлой, и руки болели вечером, но это была другая боль, чистая, трудовая, от которой хорошо спится.
По воскресеньям они с Тамарой ходили в сельский магазинчик, покупали необходимое. Разговаривали с местными. Одна соседка, Антонина, узнала, что Галина Петровна была учительницей, и попросила её позаниматься с внучкой. Девочка писала с ошибками, никак не давалось правописание безударных гласных.
— Я подумаю, — сказала Галина Петровна.
Она подумала и согласилась. Три раза в неделю, по часу.
Девочку звали Маша, ей было восемь лет, и она писала лихо, наотмашь, совершенно не думая о буквах. Галина Петровна смотрела на её тетрадь и чувствовала что-то знакомое, давно забытое. Не ностальгию. Скорее просто узнавание. Вот здесь буква завалилась. Вот здесь слово написано так, как слышится, а надо проверить.
— Маша, скажи: трава. Какой корень?
— Трав.
— Правильно. А ударение на какой слог?
— На второй. Тра-ВА.
— Значит, первый слог безударный. Как мы его проверяем?
— Изменить слово так, чтобы ударение встало на этот слог?
— Молодец. Как?
— Травы? Нет. Травка! Травка, тут первый слог ударный.
— Вот. Пиши.
Маша писала, высунув язык от усердия. Галина Петровна смотрела на неё и думала, что всё-таки это хорошая работа. Одна из немногих работ, которая не стареет и не становится ненужной.
Андрей писал в мессенджере раз в несколько дней. Короткие сообщения: «Мам, как ты?» Она отвечала: «Хорошо, спасибо». Один раз написала: «Маша учится писать проверочные слова. Приятная девочка». Он ответил смайлом.
О Светлане он не писал ничего.
Один раз он позвонил.
— Мам, ты надолго там?
— Не знаю. Мне здесь хорошо.
— Тебя никто не гонит.
— Я знаю, Андрюша.
— Мам, про тот лист. Я поговорил со Светой. Она сказала, что это были просто мысли, что она не собиралась всерьёз.
— Конечно.
— Мам, ты мне не веришь?
— Верю тебе. Я не уверена насчёт Светы.
— Она просто... она переживала из-за квартиры. Ипотека, нагрузка. Она устала.
— Понимаю.
— Ты не сердишься?
Галина Петровна помолчала. Смотрела в окно. Сентябрь перевалил за середину, листья на яблоне пожелтели.
— Андрюша, я не сержусь. Я просто живу. Мне сейчас хорошо.
— Это хорошо, что хорошо, — сказал он. Неловко, немного потерянно.
— Хорошо, — согласилась она.
Прошёл октябрь. Небо опустилось ниже, дни стали короче. Тамара затопила печь в конце октября, и дом сразу стал другим: тёплым, чуть сонным, с запахом дыма и чего-то смолистого.
Галина Петровна продолжала заниматься с Машей. Девочка стала писать заметно лучше. Её мама, Антонина, принесла как-то банку мёда и пакет с яблоками. Галина Петровна взяла, поблагодарила, почувствовала что-то такое, для чего у неё не было точного слова. Что-то вроде того, что её присутствие здесь имеет смысл. Что она не занимает чужое пространство. Что три баночки крема стоят там, где стоят, и никому не мешают.
Вечерами они с Тамарой пили чай с вареньем и разговаривали. О детстве, о маме, о том, как Тамара первый раз поехала в Сосновку к Серёже и решила остаться. О том, как Галина Петровна пришла на работу в школу и сразу поняла: это её.
— Ты когда-нибудь жалела, что не уехала из города? — спросила однажды Галина Петровна.
— Нет, — сказала Тамара без раздумий. — А ты жалела, что не уехала раньше?
Галина Петровна подумала.
— Не знаю ещё. Спроси через год.
Тамара улыбнулась.
— Значит, остаёшься?
— Посмотрим.
В ноябре выпал снег. Первый, тонкий, быстро таявший, но всё-таки настоящий. Галина Петровна вышла утром на веранду и долго стояла, глядя на белый двор, на яблоню, на забор. Кошка Муся сидела рядом на перилах и тоже смотрела. Потом потрогала снег лапой, брезгливо стряхнула и ушла обратно в дом.
Галина Петровна рассмеялась. По-настоящему, не вежливо, а так, как смеются когда нет зрителей.
Телефон завибрировал в кармане.
Она не торопясь достала его, посмотрела на экран.
Сообщение от Андрея.
Она читала его в полной тишине, только снег чуть поскрипывал под ногой, когда она переступила с ноги на ногу.
«Мама, Света ушла от меня. Денег на ипотеку нет. Можно я приеду на выходные поговорить?»
Она прочитала. Убрала палец от экрана. Подождала.
Потом медленно, без спешки, провела пальцем. Нашла значок удаления. Нажала.
«Вы хотите удалить сообщение?»
Нажала «да».
Сообщение исчезло.
Она отложила телефон на перила рядом с собой и снова посмотрела в окно.
Снег лежал тонким слоем. Яблоня стояла без листьев. Кот соседки Антонины перебирался через забор, оставляя цепочку маленьких следов.
Галина Петровна стояла на веранде и смотрела в окно.
Чай в кружке остывал.