Не имея привычки кривить душой, она предупредила меня сразу, без церемоний:
- Родишь мне внука - на порог не пущу и любить не буду. Достали меня эти мужики до печёнок! Девку давай!
А то! Семь братьев, муж и два сына дали жару!
Узи нам тогда не делали. Мы с мужем прилетели из Тюмени ночью, а на следующий день на свет появился сыночек. Позже бабушка каялась, что за дурные слова Господь наказал её такой любовью к Ромке, что она отнимала у неё все силы.
"Я, - говорила она нараспев и слегка картавя, - люблю его до полного изнеможения!" И сама же над собой хохотала.
Ромашка, смуглый, в бабушку, с какими-то почти вишнёвыми в первый месяц жизни глазами, смотрел на неё из пелёнок и беззубо улыбался. А она делано изумлялась:
- Да что ж ты такой красивый? "Ни у городе нема, ни за городом нема!"
Соседям было заявлено, что её внук - самый красивый в Ростовской области. Зная крутой нрав Тамары Ивановны, все предпочитали с ней соглашаться.
Она пеленала, баюкала и купала малыша, отодвигая меня локтями. А я и рада была! У неё такой опыт, а мне - двадцать два. Лишь однажды слабохарактерность и безграничное доверие к ней нас с Ромашкой здорово подвели.
Не оспаривая тот факт, что внук "красивше не бывает", она, скрепя сердце, признала таки у него один, но вопиющий, изъян. Был её внучок лопоухим. Мало того, что признала! Она решила, что с этим надо что-то делать, и срочно. Отмахнулась от моих слабых возражений, да и приклеила внуку уши поближе к голове ядрёным советским лейкопластырем, которому скотч нынешний в подмётки не годится. Когда дед попытался вразумить обезумевшую от любви бабулю, та наконец-то пришла в чувство. Однако стремление к идеалу не остыло. Она слезно попросила не прерывать "пластическую операцию" и потерпеть хотя бы пару дней. Наметившиеся уже на следующее утро опрелости за ушками заставили отступить и её, но ребром встал вопрос о том, как можно отодрать лейкопластырь с нежной головки младенца.
Надо сказать, что все жертвы, сопровождаемые заливистым ревом бабушкиного красавчика, были напрасны. Лопоухость ушла сама по себе, когда изменившиеся со временем пропорции тела стали окончательными. Однако неуступчивая бабушка Тамарушка всё-таки приписала эту заслугу исключительно себе.
Сегодня - первый день после её похорон. Обещали грозу, но не случилось. Чернота погуляла-погуляла по небу, да и рассеялась. Только большие белые облака, закрыв собой солнце, остановились, как будто специально бежали сюда, чтобы накрыть город тенью. Как вчера. Солнышко тоже весь день пряталось за тучами, и во время отпевания, и во время похорон. Даже возле поминального кафе мы долго сидели в уютной прохладе, и каждый рассказывал остальным свою историю о бабушке Тамаре. Было вовсе не странно, что мы смеялись. Она заставляла нас делать это даже теперь.
***
В последнее время я всё больше наблюдаю за тем, насколько прочно в любого из нас забиты железобетонные сваи, - гены предков. Отец Тамарки был человеком суровым до жестокости. Не могу забыть её рассказ о том, как он собаку утихомирил. Хочу забыть, но не могу. Напала на их дворняжку "вертячка". Лает заливисто и за собственным хвостом гоняется. Надоела до чёртиков. Кричал на неё хозяин, кричал, всё бестолку. Взял топор, словил за хвост, да и оттяпал его по самое некуда. Отбросил от себя и процедил: "Всё. Заткнись. Не за чем больше гоняться..."
Получив от родителей натуру яркую и экспрессивную, наша царица Тамара тоже особенно сопли на кулак не наматывала. За котами с тростью ого как носилась, да норовила попасть от души.
Но это было потом. А сейчас она даже сказки внуку читала так, что превращала их в безумные триллеры. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая считалочку про зайчика. Того, который погулять вышел, да нарвался на охотника.
"Вдруг охотник выбегает..." - она замедляла речь и зловеще щурилась. Пауза была длинной, как осенний дождь. Её наша сказочница заполняла движением. Медленно поднимала воображаемое ружьё, направляла прямо на внука, целилась. В ожидании продолжения тот замирал и таращил огромные глаза, но бабушка, соблюдая правило Моэма о взятой паузе, растягивала кульминацию до последнего.
- Пих-пах! - вскрикивала она наконец во всё горло, изображая выстрелы. И не пиф-паф, я не ошиблась. Именно так стреляло её фирменное ружьё. Но и это было только начало. Дальше шла сцена смерти.
- Ой-ё-ё-й!!! Умирает зайчик мой!!!
Здесь начинались конвульсии. Зайчик умирал невыносимо долго и мучительно. Я просила его этого не делать, но он упрямо валился на кровать, дёргался всем своим немаленьким телом, как на электрическом стуле, и орал, как медведь. Если бы не счастливое окончание "привезли его домой, оказался он живой", то всей семье, без сомнения, был бы прямой путь к психиатру.
Но бабушка не видела в таких литературно-театральных изысках ничего предосудительного, а спорить с ней не стоило. В одном из предыдущих рассказов я рассказывала, как она прижала к дереву мужика, посмевшего взять за ушко её нашкодившего любимчика.
Она была такая, какая была. Если мы привозили ей на гостинец что-нибудь новенькое, что должно было бы ей понравиться, но не нравилось, она никогда не молчала. И никаких там условностей и правил!
- Фу, - говорила она, - какая-то гадость! Вот в прошлый раз те штуки были ничего, а это прям бе... И вон те коровки в жёлтых бумажках я не могу есть. А в голубых, мне Валерка привозил, вкуснота!
К цветам в праздничные дни тоже была равнодушна.
- Да на кой на эти веники деньги тратить! - искренне возмущалась она.
Но в этом декабре, в свой последний, восемьдесят шестой, день рождения, она была такая сияющая рядом с огромным букетом роз, подаренным внуком! В окно заглядывало солнце, она улыбалась. Не сфотографировать было невозможно. Бабушка Тамара начала было говорить, что она уже старая и страшная, но приосанилась. Это её последнее фото.
***
Как давно это было! Её высокие причёски, смешливые вишнёвые губы и облегающие фигуристое тело платья, под которыми прятался безжалостный жёсткий корсет. Как было не ревновать её к каждому столбу поседевшему Сашке? Он желчно приклеивал к ней то одного, то другого фрукта, делая упор на армян, как на особо любвеобильных.
А ведь зря.
"Ах, армяне? Будут тебе армяне!" - подумала уставшая от незаслуженных оскорблений Тамара и повела глазами. На свою голову! Закрутилось на всю катушку. Потом она долго ещё не могла отцепиться от черноволосого статного ухажёра, ни много, ни мало, а лет на десять младше её самой. Как-то он пришёл к ней на работу, забрал пальто и сапоги. Стоя в дверях шахтёрского подъёма, сказал:
- Придёшь в посадку (так у нас называют лесополосу), там и отдам. Оттуда - в Сулин, из Сулина электричкой до Ростова, оттуда - на Ереван.
- Дурак! Ненормальный! У меня двое детей! Иди отсюда, сейчас Сашка, не дай бог, заявится, убьёт обоих!
Шила в мешке не утаишь. Мало-помалу поползли слухи. Ходила по посёлку, а "пятки горели от стыда, как будто по раскалённому асфальту иду".
Сашка бил смертным боем. Виновата, что тут скажешь! Залечила раны, жила дальше.
Одного за другим перехоронила родителей и всех братьев. Потом её покинул Сашка, а за ним - старшенький, мой бывший муж. Прожили мы с ним всего полтора года, и я бежала, что есть сил, схватив бабушкиного любимца и сумку с его одёжками, куда глаза глядят. Слишком уж гремучей получилась смесь ревнивого отца и строптивой матери. А вот с ней мы не расставались никогда.
***
Бабушке под восемьдесят. Она надевает парик и щедро красит старые губы вишнёвой помадой. Внучок едет со своей командой проведать. Надо соответствовать! Недавно он снял её в клипе про наш брошенный властями шахтёрский городок. Бабушка Тамара звезда!
Внучок свою бабулю обожает. Цветы, лекарства, продукты. Платит за любовь любовью. Искренней и благодарной. Та ему в ответ - любимые говяжьи "пальчики". А руки и глаза уже не те, подводят. Но она старается каждый раз и упрямо изводит себя этими пальчиками, которые внук уже не ест. Я стесняюсь это сказать ей, чтобы не обидеть.
Бабушке Тамарушке восемьдесят четыре. Она уже слегка оклемалась от инсульта. На улицу выходит крайне редко. Тяжело, второй этаж с крутой лестницей. Она сидит в кресле, грузная и неуклюжая, но по-прежнему хохотушка и великолепная рассказчица. С крепким словцом и местным колоритом жалуется на редкие волосы и говорит, что какая-то там знакомая рассказала, что "где-то в интернете" продают шиньоны. Вот бы ей! И вообще, юбку бы свеженькую. Расклешённую. Тёмненькую, но с яркими цветами. А то весна скоро, а выйти на лавочку не в чем. Надо бы шиньон и юбку. И кофточку бы...
Ей нравятся турецкие сериалы. Говорит, что там красивые и молодые мужчины. Прямо загляденье. "Я, - говорит, - влюбилась в ... ". И называет имя какого-то героя-любовника, которое я и не выговорю.
Когда всё плохо, мы едем к бабушке. Посмеяться. Послушать. Понять, что мы ещё способны смеяться.
Мы заказываем ей шёлковую чёрную юбку с яркими вишнями на подоле, накладку на волосы. На примерке она разочарована. Юбка и кофта красивые, но на ней "не сидят". Опираясь на ходунки, она разочарованно смотрит на себя. Чуда не произошло, потому что "на чёрт-те-что фигура похожа".
Широко улыбаясь, чуть растягивая после инсульта слова, она признаётся, что не хочет помирать. Я говорю:
- А кто хочет?
А она:
- Дак это ж кто-то мыть меня будет, и увидит мою грудь!
Мы заранее умираем со смеху и спрашиваем, что не так с грудью. Жалуется совершенно искренне:
- Она и раньше никакая была, а щас... Ляжешь спать, - одна под правую мышку исчезает, другая под левую!
Стою на коленях, потому что живот от смеха сводит...
Восемьдесят шесть. Бабушка Тамара падает, не слушаются ноги. Но она придирчиво пересчитывает оплату за коммуналку и говорит компьютерному голосу в кнопочном телефоне:
- Как вам не стыдно? У кого вы деньги снимаете? Я живу на пенсию, а вы над стариками издеваетесь!
Жалуется, что по три рубля в день с телефона уходят. Пенсия у бабушки серьёзная, шахтёрская. Но денежки счёт любят! И нечего их разбазаривать!
Резко стало хуже. Больница. Там наша царица пробыла меньше суток. Упорно отказывалась от супчика и творожков, жадно пила воду. Из этих бутылочек, что с носиком. Жадно втягивала в себя и жаловалась, что она не холодная. И одеяло тяжёлое, давит на неё. И подушку маленькую бы.
Заплетаю её растрёпанные седые волосы в косу и шучу: "Распустила Дуня косы, а за нею все матросы... А воду вам ледяную нельзя!"
Она плохо и обиженно выговаривает: "Скажу Валерке, пусть привезёт мне большую бутылку ледяной воды!" Это про младшего своего.
Впервые вижу её растерянной. Она берёт меня за руку и вдруг глаза становятся непривычно ласковыми. Всё хуже выговаривая, медленно произносит:
- Пойди, отдохни! Устала!
Наутро я с улыбкой вхожу в палату с пледом, подушечкой, творожками и целым пакетищем холодных бутылочек с носиком. Вижу чистую заправленную кровать и спрашиваю:
- Куда дели нашу бабушку?
Думаю, на анализы увезли, на УЗИ, на процедуры. А бабушка наша в шесть утра умерла.
Мы прожили вместе всего полтора года, но любовь внука и бабушки соединила нас на долгие сорок лет. Я благодарна тебе за эти годы, царица Тамара!
На отпевании внук не поднимал головы. Ему скоро сорок. Тот возраст, когда смерть становится понятнее и тем страшнее. Когда начинаешь понимать смысл слова "никогда". Ещё одна могила в их нескончаемой череде. Ещё одна потеря, ещё одна боль и ещё одна память. Благодарная и бесконечная.
Ох уж этот охотник-время! Он все-таки выбегает и стреляет так жестоко, как Тамара показывала. Только живым уже никакой зайчик не остаётся…
5 июня 2026 г.
P\S Ослаби, Господи, оставь и прости все вольная её согрешения и невольные, избави её от вечных мук и даруй причастие и наслаждение...