Это было пару лет назад. Точнее, два года, три месяца и семь дней — я потом часто пересчитывала эту дату, пытаясь понять, с чего именно всё пошло по-новому.
Я ехала в пригородной электричке, что случается со мной крайне редко. Вагон старой модели, с облупившейся бирюзовой краской на поручнях и запахом кошачьей мочи пополам с дешёвой настойкой «Боярышника», мерно покачивался на стыках рельсов. Сиденья из твёрдого, но тёплого от солнца пластина казались липкими. Народу почти не было: напротив дремала старуха с авоськой, из которой торчала буханка чёрного хлеба, а в конце вагона парень в грязной робе беззвучно плакал, уткнувшись в телефон.
Я смотрела в окно. За стеклом проплывали унылые бетонные заборы, густо исписанные разноцветными граффити. Чёрно-белые драконы, чьи-то абстрактные имена, корявые фаллосы, наспех закрашенные серой краской, и снова драконы. Солнечный свет дробился в пыльных стёклах, превращая мир в мутную акварель.
Думала о сложностях и проблемах в жизни — о недавно случившихся и о тех, которым непременно предстояло случиться. Меня ждали серьёзные перемены: завтра нужно было подписывать окончательный договор о разводе, послезавтра — выметаться из съёмной однушки, которую мы снимали втроём, а теперь я останусь одна. Без денег, без плана, с одной лишь тоской под рёбрами.
Конечно, настроение было мрачное, несмотря на солнечный тёплый денёк. На той стороне, за забором, цвела сирень, воздух был наполнен летом, но я чувствовала только холодный пот на спине и тяжесть в груди. Мрачное и депрессивное. Казалось, отовсюду веет безысходностью. Даже свет за окном выглядел фальшивым — как декорация в театре, который вот-вот закроют навсегда.
Казалось, я оказалась в каком-то дурном сне — долгом, стрёмном, давящем. Вязком, как кисель. Я слышала собственное дыхание, видела микротрещины на ногтях, чувствовала, как ремень сумки впивается в плечо. Всё было слишком реальным, чтобы быть сном, и слишком нелепым, чтобы быть жизнью. «Когда это кончится?» — тупо спросила я себя. Ответа не было.
И тут на заборе, мелькнувшем за окном электрички, я увидела чёткую надпись. Обычно все граффити были огромными, на полстены, размашистыми буквами в три метра высотой. Но это… это было выведено мелко, аккуратно, почти каллиграфически. Кто-то белой краской поверх чёрного фона написал: «Проснись».
Не успела отойти от тревожного удивления, мурашками запрыгавшего по спине и шее, как пронеслась вторая надпись. Электричка набрала скорость, забор замелькал чаще, и на следующей секции, уже ярко-жёлтой, тем же почерком было выведено: «Проснись, Маша».
Сердце ухнуло куда-то в желудок. По телу прошла волна жара, сменившегося ознобом. Я резко оглянулась на старуху — та спала, разинув рот. Парень в робе уже не плакал, а тупо смотрел в пол. Никого, кроме меня, это не коснулось.
Конечно, я не проснулась, потому что это был не сон. Электричка продолжала свой мерный бег, за окном всё так же тянулись провода и тополя, а на моих запястьях всё так же проступали синие вены. Но что-то щёлкнуло. Переключилось. Я вдруг с ужасающей ясностью поняла: последние полгода я действительно спала. Существовала на автопилоте, пережёвывая жвачку из обид и страхов, не замечая ни солнца, ни сирени, ни даже собственного имени.
Если это не послание Вселенной, то что это? Случайное совпадение? Бред сумасшедшего-граффитчика, который почему-то знал моё имя? Или мой собственный мозг, уставший от безысходности, дорисовал эти буквы в мутном окне?
Я так и не получила ответа. Электричка доехала до станции, старуха вышла, хлопнув дверью, парень исчез в переходе. Но с того самого дня, когда я ставлю ноги с постели, я мысленно вижу перед собой этот забор. И говорю себе: «Проснись, Маша. Проснись по-настоящему».