— Мам, ну чего ты опять не ешь? Я же стараюсь, а ты сидишь с кислым лицом.
— Надя, это не таблетки. Я три дня пила мел, прости господи.
Надежда обернулась от плиты. Смотрела секунды три, потом махнула рукой.
— Ну что ты придумываешь. Это кальций. Написано же на упаковке.
— Где написано? Там ничего нет. Белый блистер, и всё. Я нюхала, Надя. Мел.
— Мам, ты разбираешься в лекарствах лучше врача, да?
Галина не стала спорить. Положила этот белый кружочек на подоконник и больше не взяла. Надежда унесла блистер вечером, молча. Новых таблеток не принесла.
Галина лежала и смотрела в потолок. Потолок она знала уже наизусть: трещина от угла до середины, пятно у люстры, которое осталось ещё от потопа с верхнего этажа лет десять назад. Раньше она не замечала потолок. Раньше она была занята.
Перелом случился в феврале. Галина шла из кухни в комнату, зацепила ногой порог и упала. Просто упала. Не споткнулась о ступеньку, не поскользнулась на улице. Упала дома, в тапочках, на ровном месте. Шейка бедра. Врач в больнице объяснил коротко: операция, потом долгий восстановительный период, нагрузку давать постепенно, ходунки обязательно. Галине было семьдесят два года, и врач говорил с ней чуть громче, чем с другими пациентами. Она это заметила, но промолчала.
Из больницы её забрала Надежда. Приехала с Олегом на машине, помогла донести сумку, поддержала под локоть. Галина смотрела на дочь и думала, что та похудела. Или просто постарела немного. Сорок три года, а под глазами уже тени.
— Я к тебе перееду, мам. Буду смотреть за тобой.
— Надя, не надо. Я справлюсь.
— Не справишься. Ты одна, третий этаж, лифта нет. Куда ты денешься.
Галина не стала спорить. Дочь переехала в тот же вечер. Привезла две сумки и большой пакет. Заняла вторую комнату, ту, где раньше стоял письменный стол покойного мужа Галины, Виктора. Стол Надежда сдвинула к стене.
Первые дни было хорошо. Надежда варила суп, меняла постельное бельё, ездила в аптеку. Галина лежала и слушала, как дочь ходит по квартире, открывает холодильник, говорит по телефону в соседней комнате. Было не одиноко. Было почти как в детстве Надежды, только наоборот.
На пятый день Надежда сказала:
— Мам, давай я твою карту возьму. Буду сама в магазин ходить, в аптеку. Тебе легче, и мне не надо каждый раз просить деньги.
Галина подумала секунду. Карта лежала в ящике тумбочки. Пенсия приходила восьмого числа каждого месяца. Двадцать одна тысяча триста рублей.
— Бери. Только чеки сохраняй, я привыкла знать, сколько трачу.
— Конечно, мам. О чём разговор.
Чеков Надежда не приносила. Галина спросила один раз, в конце первой недели. Дочь сказала, что забыла. Потом ещё раз сказала, что потеряла. Потом Галина перестала спрашивать. Не хотела ругаться.
Суп она варила из костных наборов. Дешёвых. Галина видела эти пакеты в мусорном ведре. Раньше она сама покупала курицу целиком, а не эти обрезки с хрящами. Суп выходил мутный, жирный, без вкуса. Галина ела молча.
Крупа была самая мелкая, дешёвая. Гречка пятого сорта, рассыпчатая, как песок. Хлеб самый простой, без названия, в пластиковом пакете. Галина раньше брала бородинский, любила его с маслом по утрам. Теперь масла не было, был маргарин в жёлтой пачке.
Она не говорила ничего. Надежда старается. Надежда бросила свою жизнь, приехала. Это важнее хлеба.
Ходунки стояли у кровати. Галина училась ходить заново. Медленно, по полшага. От кровати до окна. От окна до двери. Нога болела, но боль была терпимой. Главное было не торопиться и не бояться упасть снова. Страх падения был сильнее боли. Галина поняла это в первый же день, когда встала с кровати и почувствовала, что ноги не слушаются. Не потому что слабые. Потому что она их боялась.
Планшет принесла соседка Елизавета. Пришла на второй неделе, позвонила в дверь, стояла в коридоре с кастрюлькой и старым планшетом в руке.
— Галина Степановна, вот. Куриный бульон. И это вот возьмите, мой внук новый купил, а старый отдал мне, мне он ни к чему, а вам будет веселее лежать.
Елизавета жила этажом ниже. Шестьдесят пять лет, живёт одна, муж умер давно. Они были знакомы давно, здоровались на лестнице, иногда говорили у почтовых ящиков. Не подруги, но соседки хорошие.
Надежды не было дома, уехала за продуктами.
— Заходи, Лиза, чего на пороге стоять.
Елизавета зашла, поставила кастрюльку на кухне, присела на край стула.
— Как вы, Галина Степановна?
— Потихоньку. Хожу уже, с ходунками.
— Это хорошо. Главное, двигаться. Не лежать.
Елизавета объяснила про планшет просто: вот кнопка сбоку, держишь три секунды, он включается. Вот экран, нажимаешь пальцем. Вот значок с буквой, это интернет. Галина попробовала. Вышло не сразу, но вышло.
Когда Елизавета ушла, Галина долго смотрела на планшет. Потом нажала на значок, который Елизавета показала. Экран светился. Было что-то живое в этом свете. Галина почувствовала это и немного удивилась себе.
Надежда вернулась с двумя пакетами, увидела планшет и нахмурилась.
— Это откуда?
— Лиза принесла. Соседка снизу.
— Зачем тебе планшет?
— Читать. Время убивать.
Надежда пожала плечами и ушла на кухню. Больше про планшет не говорила. Галина убрала его под подушку на всякий случай.
Прошло ещё две недели.
Галина замечала вещи медленно. Не потому что была невнимательна. Потому что не хотела замечать. Потому что когда видишь что-то плохое в родном человеке, сначала ищешь объяснение. Разумное объяснение. Надежда устала. У Надежды мало денег. Надежда всегда была экономной. Надежда не умеет готовить так, как умела Галина.
Но потом вещи накапливались.
Врач назначил три лекарства. Галина помнила названия, она записала их на листочке ещё в больнице. Надежда привезла два блистера без надписей и коробочку с незнакомым названием. Галина спросила, где то, что написано на листочке. Надежда сказала: это то же самое, просто другой производитель, дешевле, но одинаковое. Галина выпила. Через три дня поняла, что ничего не меняется. Боль не проходит, нога не слушается так, как должна была бы уже через две недели после назначения.
Она понюхала эти белые таблетки без надписей. Они ничем не пахли. Настоящие лекарства всегда пахнут. Чуть горьковато, чуть химически. Эти не пахли ничем.
Потом она услышала разговор.
Надежда говорила по телефону в соседней комнате. Говорила тихо, но стены в хрущёвке тонкие. Галина не подслушивала нарочно. Просто лежала и слышала.
— Нет, она пока не знает. Я говорю, не знает ещё.
Пауза.
— Ну, квартира двушка, третий этаж, пятиэтажка. Да, хрущёвка. Район нормальный. Я понимаю, что не центр. Но цена всё равно будет нормальная, таких немного осталось.
Пауза.
— Риэлтор говорит, месяц-два. Если документы быстро сделать. Доверенность главное оформить. Без неё никак.
Галина лежала и смотрела в потолок. На трещину от угла до середины. На пятно у люстры.
Она не шевелилась минут десять. Потом потянулась за планшетом.
Планшет она уже умела включать. Нажала кнопку сбоку, три секунды. Экран засветился. Она зашла в интернет. Набрала медленно, по буквам: «мобильный банк». Нашла приложение. Вспомнила, что однажды, примерно полгода назад, помогала Надежде настроить что-то в телефоне. Надежда тогда поставила простой пароль, сказала: пусть будет дата рождения, я её помню наизусть. Двенадцатое мая. 1205.
Галина набрала: 1205.
Приложение открылось.
Она смотрела в экран долго. Потом нашла раздел с переводами. Смотрела ещё дольше. Числа были небольшие, но понятные. Восьмого февраля пришла пенсия. Двадцать одна тысяча триста. Девятого февраля ушло четырнадцать тысяч. Получатель, адрес, назначение платежа: оплата аренды.
Восьмого марта пришла пенсия. Двадцать одна тысяча триста. Девятого марта ушло четырнадцать тысяч. Оплата аренды.
Восьмого апреля. Двадцать одна тысяча триста. Девятого апреля. Четырнадцать тысяч. Оплата аренды.
Галина закрыла планшет. Положила его рядом на кровать. Смотрела на стену.
Надежда снимала квартиру с Олегом. Галина знала это. Знала, что квартира в другом районе, что они живут там уже три года. Знала, что аренда дорогая, Надежда жаловалась. Но Надежда сюда переехала. Вещи привезла, ночевала здесь каждую ночь.
А аренду платила с пенсии матери.
Три месяца подряд. Четырнадцать тысяч каждый раз. Из двадцати одной тысячи трёхсот.
Оставшееся, семь тысяч с небольшим, тратилось на костные наборы, дешёвую крупу, маргарин и белые таблетки без надписей.
Галина думала весь остаток дня. Надежда пришла из магазина, поставила суп, позвала ужинать. Галина вышла с ходунками, медленно, села за стол. Ела молча. Надежда что-то говорила про погоду, про то, что автобусы снова сменили маршрут, про соседа с четвёртого этажа, который завёл собаку.
Галина слушала и смотрела на дочь.
Надежда была похожа на Виктора. Такие же тёмные глаза, такой же разворот плеч. Виктор умер восемь лет назад, и Галина иногда ловила эту похожесть в движениях Надежды и на секунду путалась. Потом приходила в себя.
После ужина Надежда пошла мыть посуду. Галина сидела за столом.
— Надя, подойди.
Надежда подошла с полотенцем в руках.
— Что, мам?
Галина помолчала. Потом сказала тихо:
— Надя, ты зачем пенсию переводишь на свой счёт?
Надежда не ответила сразу. Смотрела на мать. Полотенце в руках.
— Что?
— Я посмотрела в мобильном банке. Три месяца, каждое восьмое число. Четырнадцать тысяч. Оплата аренды.
Надежда положила полотенце на стол. Медленно, аккуратно.
— Мам, ты не понимаешь.
— Я понимаю. Объясни мне.
— Я здесь живу. Я за тобой смотрю. Мне надо платить аренду, пока я здесь, иначе нас выселят, и Олег будет жить где?
— Это не мой вопрос, Надя.
— Как не твой? Я оставила всё и приехала к тебе. Я здесь каждый день. Думаешь, мне это легко?
— Я не говорю про лёгкость. Я говорю про пенсию.
— Да ты бы сама её всё равно не потратила нормально. Лежишь тут, куда тебе деньги.
Галина смотрела на дочь.
— Надя. Ты покупаешь мне кости вместо мяса. Ты принесла таблетки без названия, которые не лечат. Врач выписал нормальные лекарства, они в листочке, в ящике тумбочки. Ты их не купила ни разу.
Надежда покраснела. Быстро, резко.
— Ты откуда знаешь.
— Я нюхала.
— Что?
— Таблетки нюхала. Настоящие пахнут. Твои нет.
Надежда отошла к окну. Постояла спиной.
— Мам, я хотела тебя в пансионат устроить. Там сосны, там персонал, там за тобой будут смотреть нормально. Я узнавала. Туда деньги нужны, вступительный взнос, потом ежемесячно. Я копила.
— С моей пенсии копила.
— Для тебя же.
— Ты меня спрашивала?
— Ты бы не согласилась.
— Вот именно.
Надежда обернулась. Лицо злое, не то что злое, скорее загнанное. Как у человека, которого поймали на чём-то, что он сам себе объяснил правильно, а теперь объяснение не работает.
— Ты хочешь жить одна? Хорошо. Живи. Я уйду, и будешь сама с ходунками скакать. Упадёшь снова, и никого рядом не будет.
— Я знаю.
— И что?
— И ничего. Иди, если хочешь.
Надежда долго молчала. Потом взяла карту с тумбочки, ту, что Галина попросила вернуть, держала в руке. Потом бросила её на стол. Карта скользнула и упала на пол.
— Я не понимаю тебя. Я старалась.
— Надя, старание выглядит по-другому.
Надежда ушла в комнату. Галина слышала, как она собирает вещи. Быстро, с грохотом. Ящики открывались и закрывались. Пакеты шуршали. Потом хлопнула входная дверь.
Галина сидела за столом ещё долго. Карта лежала на полу. Она слезла с табурета на ходунки, наклонилась с трудом, подняла карту. Положила в карман халата.
Было тихо. В квартире всегда была такая тишина после того, как уходил кто-то. Даже когда уходил ненадолго. Это не плохая тишина и не хорошая. Просто тишина, которая есть.
Галина легла. Лежала и слушала тишину.
Утром она встала сама. Без посторонней помощи, с ходунками. Дошла до кухни, поставила чайник. Нашла в шкафу пачку чая, нормального, листового, который она сама покупала до февраля. Половина пачки осталась. Заварила. Выпила медленно, глядя в окно.
Во дворе мальчик гонял мяч. Собака бежала рядом. На скамейке сидела женщина, смотрела в телефон. Всё было обычное, дворовое, простое.
В дверь позвонили в половине одиннадцатого.
Елизавета стояла с кастрюлькой и пакетом.
— Галина Степановна, я борщ сварила. И вот, зашла в аптеку, тут листочек был у вас на тумбочке, вы мне однажды показывали, я запомнила названия. Взяла. Вы уж не обижайтесь, что без спроса.
Галина смотрела на соседку. Елизавете было шестьдесят пять, она была небольшая, круглолицая, с короткими седыми волосами и привычкой держать голову чуть набок, когда слушала.
— Лиза, заходи.
Елизавета зашла, поставила кастрюлю. Достала из пакета три коробочки с лекарствами. Галина взяла, прочитала названия. Те самые. Те, что выписал врач.
— Сколько я должна?
— Потом сочтёмся. Не о том сейчас.
Они сели на кухне. Елизавета налила борщ в тарелку, поставила перед Галиной. Борщ был густой, тёмный, пахнул капустой и чесноком. Настоящий борщ.
Галина ела и молчала. Елизавета не спрашивала ничего. Просто сидела рядом и пила чай.
Потом Галина рассказала. Не всё сразу, по кускам. Про карту, про лекарства, про таблетки без названия. Про разговор о риэлторе и доверенности. Про то, что услышала через стену. Про мобильный банк с паролем 1205.
Елизавета слушала. Голову набок. Не перебивала.
— Она ушла вчера вечером, — сказала Галина.
— Слышала. У меня потолок тонкий, слышно, когда дверь хлопает. Подумала, зайти или нет. Решила утром.
— Правильно решила.
Елизавета помолчала.
— Замки надо поменять, Галина Степановна.
— Зачем? Она больше не вернётся.
— Вы так думаете?
Галина подумала.
— Нет. Не думаю.
Замки поменяли на следующий день. Елизавета привела мастера, молодого парня в синей куртке. Тот работал быстро, минут двадцать. Новые ключи было два комплекта. Один Галина взяла себе. Второй дала Елизавете.
— На всякий случай, — сказала Галина.
— На всякий случай, — согласилась Елизавета и положила ключ в карман.
Дни шли. Галина вставала каждое утро и ходила. Сначала от кровати до окна, потом до кухни, потом по всей квартире. Ходунки скрипели на паркете. Она привыкла к этому звуку. Потом стала ходить меньше с ходунками и больше держась за стену. Потом взяла палочку, которая стояла в углу ещё с советских времён, отца, и поняла, что с палочкой легче.
Нога болела, но меньше. Настоящие лекарства работали. Она это чувствовала к концу первой недели. Боль становилась тише, как убавляют звук на телевизоре. Не исчезала совсем, но переставала занимать всё место.
Елизавета приходила каждый день. Не всегда надолго. Иногда просто заглядывала на десять минут, ставила что-нибудь в холодильник. Иногда сидела час, пили чай, говорили о разном. Елизавета рассказывала про своих соседей, про внука, который учится в другом городе и звонит редко, про то, что в их районе хотят перекладывать трубы и всё лето будут рыть двор.
Галина слушала. Ей было хорошо слушать про обычное.
Надежда не звонила.
Первые три дня Галина ждала звонка. Не потому что хотела, чтобы дочь вернулась. Просто ждала, что та позвонит. Поговорит. Скажет что-нибудь. Что угодно.
Телефон молчал.
На четвёртый день Галина перестала ждать. Или решила, что перестала. Разница небольшая.
Елизавета однажды сказала, почти между делом, глядя в окно:
— Она, может, ждёт, что вы первая позвоните.
Галина не ответила сразу.
— Может.
— А вы не будете?
— Нет.
Елизавета кивнула. Больше не спрашивала.
Галина думала о Надежде ночами. Не о том, что та сделала с пенсией и с лекарствами. Об этом она думала мало, как ни странно. Это было понятно. Понятные вещи не требуют долгого думанья.
Она думала о другом. О том, каким человеком растила Надежду. Была ли сама виновата в чём-то. Виктор умер, когда Надежде было тридцать пять, и после этого Галина замкнулась на себе, это она знала. Надежда приходила, Галина встречала её холодно, не нарочно, просто горе тогда было большим и занимало много места. Потом Надежда познакомилась с Олегом, стала реже приходить. Галина не обижалась вслух. Обижалась внутри, тихо.
Может, тогда что-то и надломилось. Может, раньше. Галина не знала. Она перебирала воспоминания, как перебирают вещи при переезде: это нужное, это выбросить, это непонятно куда. Многое было непонятно куда.
Надежда маленькой любила рисовать кошек. Всегда кошек. Галина находила листочки с кошками везде: в кухонном ящике, за диваном, в кармане пальто. Однажды нашла кошку, нарисованную на обратной стороне квитанции за свет. Засмеялась тогда.
Сейчас она думала об этой кошке на квитанции и не знала, что с этим делать.
На десятый день Галина дошла с палочкой до окна и постояла у него долго. Двор был видно хорошо с третьего этажа. Тот же мальчик с мячом, или другой мальчик, похожий. Женщина на скамейке, другая. Мужчина вёл велосипед, придерживая рукой. Всё шло своим чередом.
Она подумала про доверенность.
Пенсию получать надо было уметь. Сама она не могла пока дойти до банка: третий этаж без лифта, ноги ещё не те. Социальная служба могла помочь, но туда надо звонить, договариваться, ждать. Галина знала, что социальные работники приходят, когда могут, а не когда нужно.
Она позвала Елизавету вечером.
— Лиза, у меня к тебе разговор.
Елизавета пришла, села.
— Я хочу оформить на тебя доверенность. На получение пенсии. Ты не против?
Елизавета долго молчала.
— Галина Степановна, а вы уверены?
— Уверена.
— Это большое доверие. Я понимаю.
— Ты понимаешь, потому что это не само собой разумеется. Потому и прошу тебя.
Елизавета кивнула медленно.
— Хорошо.
— Только договоримся сразу. Ты мне каждый месяц отдаёшь всё до копейки. И я сама решаю, что купить.
— Само собой.
— И чеки.
— Конечно, — сказала Елизавета. Немного улыбнулась. — Чеки принесу.
Они помолчали.
— Как нога? — спросила Елизавета.
— Лучше. До окна дохожу сама.
— Хорошо. Скоро по лестнице пойдёте.
— Куда торопиться.
— Никуда не торопиться, — согласилась Елизавета. — Никуда не торопиться, Галина Степановна.
Было уже почти темно. Во дворе зажглись фонари. Один мигал, как мигал уже несколько лет, и никто его не чинил. Галина смотрела в окно на этот фонарь.
Телефон на тумбочке не звонил. Две недели. Четырнадцать дней. Надежда не позвонила ни разу.
Завтра Елизавета должна была принести бланки для доверенности. Галина уже написала на листочке, что нужно взять с собой: паспорт, пенсионное удостоверение, карту.
Фонарь во дворе мигнул и не погас.
— Она не позвонит, — сказала Галина вслух. Не Елизавете. Просто так. В окно.
Елизавета промолчала. Только придвинула к ней чашку с чаем чуть ближе.