– Обычно после таких слов следует смертная казнь. – Весь задор пропал из голоса Элиссандры. Остались только холодность и отстранённость. – Твоя задача выполнять приказы и знать своё место!
– Приказ был пролить кровь у тронного зала? – Иоганн возвышался над златоглазой женщиной, но она, казалось, этого не замечала.
– Я напомню, если ты забыл. Ты должен охранять асилийку и его, – глава серой гвардии, не поворачивая в мою сторону головы, ткнула в меня пальцем, едва не попав в глаз.
– Я служу на благо Ирритии. И только по одной причине, Элиссандра!
– Тогда чем ты недоволен? – её глаза выглядели, как маленькие солнца. Точнее не так. Наверное, если бы солнце умело злиться, оно бы выглядело именно так, как глаза Элиссандры.
– Утаиванием. Я бы никогда не повёл драэтье к Вальтеру и тронному залу, если бы знал!
– Именно поэтому ты и не знал, Иоганн!
– Она могла умереть!
– А могла пройтись по воде или превратить воздух в огонь. Но всё случилось, как должно. Ты делаешь то, что я тебе говорю. А знаешь почему?
Иоганн молчал. По его разьярённому лицу, расширившимуся носу и напряженным глазам было понятно, что он знает. Но не хочет отвечать.
– Потому что я нахожусь над лабиринтом и вижу картину целиком. А ты всего лишь фигура на доске. Пусть и ценная. Но всего лишь фигура. Ты понимаешь?
Она сделала маленький шажок вперёд. Взяла его за руку и молча продолжила смотреть ему в глаза. Элиссандре даже мысли не приходило, что следопыт в разы сильнее её и при желании легко свернёт ей шею так быстро, что ни я ни Трисс не успеем даже глазом моргнуть. Она словно опытный дрессировщик положила руку в пасть тигру или огромной собаке, зная, что та не укусит.
А я внезапно понял, что златоглазая женщина, из-за которой у меня появилось столько проблем, имеет ввиду. Она, как полководец, которому ты доверяешь вести войну. Как кузнец, который может тебе не нравиться, но ты придёшь к нему, потому что он лучше всех в округе знает своё дело.
А Иоганн это солдат, которому сказали идти на смерть, лечь под телегу, повесить невиновного, оставить за спиной город с женщинами и детьми на растерзание противника и отступить. Ему может не нравиться приказ, он может сколько угодно считать его неправильным. Но в итоге всё упирается в то, насколько сильно он доверяет полководцу. Выполнит ли он задание, каким бы абсурдным оно не было. Или сделает по своему и из-за этого армия проиграет войну.
Он был, как молот в руках опытного кузнеца, привыкший бить по поверхности заготовки, придавая нужную форму. А потом этот самый кузнец решил, что неплохо будет нанести на боёк узор, чтобы при ударе на изделии появлялся рисунок или определенная текстура. Или подпись мастера, выгравированная на видном месте. Этот узор поменяет молот, заставит быть его другим. Но этот же узор поможет стать изделию таким, каким его задумал мастер.
Молот не спрашивает что хочет получить тот, кто держит его в руке. Молот только бьёт по нужному месту.
Так и Иоганн должен был доверять Элиссандре. Да и я, наверное, тоже. Будущее Ирритии было её изделием. А мы инструментами. И слова, которые он произнёс, словно переступая через себя, дались ему нелегко:
– Я понимаю, лаимэ. Но впредь я хочу видеть картину целиком. – Следопыт двумя руками взял Элиссандру за плечи, долгим взглядом всмотрелся в её глаза. Серое и золотое. Спокойствие волка и хитрость человека. Серогвардеец и его лаимэ.
Кстати, что это значит? Название, будто бы смутно знакомое. Вот только где я его слышал?
Иоганн вышел из комнаты, оставив меня в компании Трисс и Элиссандры. Последняя, кстати, уже смотрела на меня.
– Ну а ты.
– А что я?
– Выскажи своё недовольство. По глазам вижу, что хочешь. Так что, будь добр, сделай это сейчас. Эти разговоры меня уже порядком утомили. – Голос Элиссандры был усталым, да и выглядела она не лучше. Стоило только всем причастным удалиться, как её плечи поникли, а глаза потухли. – Но давай покончим с этим сегодня, а не потом, когда ты решишь в самый неподходящий момент испортить мне настроение.
Я изучил почти пустую бутылку, что дал мне Салантир, подумал о браслетах и Трисс, о спящей сейчас Иоки, которая совсем недавно находилась на грани.
– А толку? Какая разница, что я думаю? Я должен пойти в Проклятые земли и повернуть ключ.
Элиссандра недоверчиво пронзала меня взглядом.
Лаимэ. Нечто знакомое. Я слышал когда-то. Вот только от кого? Слово вертелось в голове, а я всё никак не мог вспомнить его значение. Оно постоянно ускользало.
– Ты уверен? Мне не хочется потом смотреть на твою затаённую обиду. Рано или поздно ты сорвёшься. А мне не улыбается ловить твои осуждающие взгляды и выслушивать нытьё. – Глава серой гвардии не сводила с меня своих золотистых и подозрительных глаз. – Вы выступаете через пять дней. Постарайся за это время ничего не натворить.
– Конечно, Элиссандра. Выступим, как миленькие. – Я встал и ударил себя кулаком в грудь. – Я костьми лягу, но поверну ключ и не выпущу Несущих смерть в наш мир! Во славу Ирритии!
Для пущего эффекта мне не хватило разве что формы синего стража или облачения алых плащей.
По перекошенному лицу Трисс я понял, что представление удалось на славу. А когда в руки пришла боль, словно один из демонов, заточенный в наконечники для стрел, что взял себе Иоганн, решил проверить, как я поживаю. Я окончательно убедился, что меня поняли. Даже слишком хорошо.
– Я вижу, тебе весело, гадёныш?!
Трисс наконец-то сорвалась. Где-то в глубине души я этого ожидал. Рано или поздно это должно было случиться. Но знаете, от того, что я это знал, боль не становилась слабее.
Я взвыл, когда руки начало выворачивать и вырывать из суставов. Кровь вскипела внутри, кожа пошла пузырями. Огонь сжигал, обещая вечные муки. Я хотел закричать но не смог. Упал. Пламя сожгло мои связки. И моё тело извивалось на полу, волоча ногами по камню и стуча сгоревшими руками об деревянную кровать.
– Прекрати Трисс!
Голос слышался откуда-то издалека. Словно во сне. Кто это был? Элиссандра обычно тянула слова. Этот же был слишком уставшим.
– Пусть следит за языком.
– Я заберу у тебя кольцо и отдам Иоганну. Неужели, ты не понимаешь, что он напуган? Он не умеет по-другому!
– Он вор, обманщик и предатель!
– Этот вор и обманщик пойдет в Проклятые земли, чтобы мы могли жить!
На мгновение, сквозь пелену боли, мне удалось разглядеть золотистый отблеск.
– Только из-за браслетов.
– Этот вор и предатель пробрался в Сирантию, чтобы вытащить ту, кого ценит, Трисс. Ты бы смогла также? Он избавился от браслетов ради этого.
– Сначала он её предал. И обманул.
– А ты помнишь, что мы пообещали убить её, если он не предаст? Подумай об этом, Трисс.
Я в разговоре не участвовал. Я пытался не умереть.
***
– Забавный вышел мирок, не находишь?
Мужчина с трёхдневной щетиной и растрёпанными волосами стоял на скале и всматривался вниз.
Его собеседница, маленькая смуглая девочка с большими синими глазами, сидела рядом, разглядывая игровые карты, которые несколько минут назад достала из кармана кожаной коричневой куртки мужчины.
Разрешения она, конечно же, не спрашивала.
Но мужчина на это не обижался. Она никогда ничего не спрашивала. И он давно к этому привык.
– Могла бы и ответить что-нибудь для разнообразия. – повернул он к ней голову.
Девочка только улыбнулась на это и пожала плечами.
– Ну да. А чего я собственно ожидал, – разочарованно проговорил он. – А как вообще так вышло, что за целую тысячу лет, пока ты присматривала за смертными, мир не развалился? Кому из нас, вообще пришло в голову назначить тебя?
Девочка перебирала карты. Наконец, найдя нужные, она протянула мужчине две.
На одной был изображён Сиарант с повязкой на глазах, на другой книга с перелистывающимися страницами.
Мужчина с растрепаными волосами насмешливо изогнул правую бровь.
– Ну да, кто бы сомневался. А вообще, знаешь, это был риторический вопрос. Могла не отвечать на него. На риторические вопросы не отвечают. Тебе известно?
Девочка посмотрела на своего собеседника и серьёзно кивнула. А мужчина тяжело вздохнул.
– Это тоже был риторический вопрос, Юдифь.
Богиня счастья в ответ лишь развела руками и помотала головой. Отвернулась. Разбросала неинтересные больше карты. Рядом с ней появилась мягкая игрушка – заяц с длинными свисающими ушами. Она обняла его двумя руками и принялась смотреть в даль.
– Где ты вообще взяла его? Тогда разве делали игрушки?
Но его вопрос остался без ответа.
– Это уже был обычный вопрос, Юдифь. На такие принято отвечать.
Мужчина хотел сказать что-то ещё, но внезапно налетевший ветер помешал ему. Что удивительно – игральные карты даже и не думали следовать за разьярившимся воздушными потоком. Лежали и даже не подрагивали.
Заиграла прекрасная музыка, переливы арфы и флейты. Казалось, что каждое касание струны невидимого музыканта заставляло воздух вокруг принимать причудливые образы.
На скале появился ещё один человек. Он был одет в длинное одеяние – тогу. Белое с фиолетовым. С золотым орнаментом изогнутых линий по краям одежды. Они напоминали о виноградных лозах. Изящный широкий вьющийся пояс из фиолетовых с золотом листьев. Золотой лавровый венец, похожий на корону. И на шее несколько золотых тонких цепей разной длины.
Он вообще, судя по всему, очень любил золото и изящество. Всё это великолепие почти граничило с безвкусицей, стоило добавить ещё только одну деталь и чрезмерная помпезность звучала бы слишком громко и не к месту. Белые, почти царственные одежды были настолько легки, что казалось, что они легче воздуха. Утончённые руки увивали тонкие сиреневые нити браслетов.
Он был молод, с чёрными кудрявыми волосами и благородными, правильными чертами лица. У него были тёмно-карие глаза. А в руках он держал лиру. Его пальцы неторопливо перебирали струны, а взгляд был печален.
Вместе с музыкой бога красоты и искусства запели лесные птицы, которых просто не могло быть на такой высоте.
– Ты снова обидел счастье, Майя'ль [1]. – В голосе Тирефта слышался упрёк.
– Ей не понравились твои карты, Аивалир [2]. Вот она и дуется. – Джардиш указал на разбросанную колоду. – Не веришь, спроси у неё. Только не забудь уточнить какой вопрос ты задаёшь: риторический или обычный. Она ещё путается.
#1 [Майя'ль – здесь означает обманывающий. Так первые асилийцы называли Джардиша]
#2 [Аивалир – вечно поющий]
Юдифь резко развернулась и большими синими глазами пронзила бога удачи и обмана.
– Он насмехается, сестра. – Переливающимся голосом успокоил её Тирефт. – Я понимаю.
Девочка приветливо и тепло улыбнулась ему. Сделала шаг и обняла своего брата. А Джардиш принялся собирать карты.
– Как ты обыграл меня тогда? – Спросил бог красоты и искусства, наблюдая за своим братом. – Сиарант заверил меня, что ты играл честно. Хотя мне до сих пор не верится. Как ты обманул Всевидящего?
Юдифь выпустила Тирефта из обьятий и снова занялась своим зайцем, взбив его, как пуховую подушку.
– Всё очень просто, – усмехнулся бог удачи. – Пока ты был занят тем, чтобы разгадать, как я тебя обману, я был занят игрой.
– Майя'ль, Майя'ль, – с восхищением, едва ли не пропел Тирефт, всего двумя словами заставив Юдифь заслушаться.
А очень внимательный наблюдатель, скорее всего, смог бы заметить, как у мягкой игрушки – зайца дёрнулось длинное ухо, чтобы было лучше слышно.
– Кстати, ты помнишь, что должен мне? Мы договорились на два подарка. А ты сделал только один.
В подтверждение своих слов Джардиш веером раскрыл колоду. На каждой карте был изображён один из богов, а с обратной стороны, на рубашках, вязью изящных линий нарисованы артефакты, что боги принесли в мир Сааны.
– Хочешь получить его сейчас? – рассмеялся Тирефт. Потом задумался и тягучим голосом, одновременно играя что-то непередаваемо грустное, удерживая каждую ноту дольше, чем нужно, спросил. – Скажи мне, мой дорогой брат, а с нашей милой сестрой ты тоже играл?
Джардиш почувствовал как тонет в вязкой печали. Музыка заставляла испытывать его сожаление и тоску.
А по тому, как насупилась девочка, стало ясно, что бог красоты и искусства угадал.
– И что ты ему проиграла? – спросил Аивалир с укором глядя на брата. – Одна из струн лиры зазвучала слишком сильно, будто вот-вот лопнет.
Тирефт больше не касался своего прекрасного инструмента и последние звуки затухали, постепенно тая в тишине, погружая бога обмана и удачи в горестные размышления.
Смолкли лесные птицы. Успокоился ветер. Даже свет стал неярким и далёким.
Джардиш мотнул головой, прогоняя наваждение.
– Говорю же, она не понимает, когда надо отвечать. Куклу. Она проиграла мне связаную из ниток куклу, размером с мизинец, – бог увёрток, хитрости и лукавства спрятал ладонью свою руку и показал из-за неё самый последний палец. – Примерно такую. А самое забавное она научила её говорить.
Юдифь, услышав это, расстроилась и опустила большие синие глаза.
– Отчего же наша сестра грустит, Майя'ль? – тягучей пропел Тирефт.
– Я её потерял. Видимо выпала из кармана. Вот она и дуется.
Девочка ударила бога расчёта и обмана маленьким кулачком по туловищу и отвернулась.
– Давно ли это произошло, мой дорогой брат? – Слова Тирефта лились печальной мелодией.
– Перед тем, как пришла Сантра, – задумчиво ответил Джардиш, нахмурив брови.
– Значит, две тысячи лет назад? – Укоризненной музыкой зазвенел голос Бога красоты и искусства. – Ты потерял дар счастья.
– Значит надо было сделать дар побольше размером, – не остался в долгу Джардиш.
– Знаешь, что бывает, когда теряется счастье, Майя'ль?
– Оно находится где-нибудь в другом месте, – отмахнулся бог плутовства.
Тирефт не успел ему ответить. Небо над головой потемнело, словно где-то на невообразимой высоте огромная птица расправила крылья и покрыла своей тенью весь мир.
– Как думаешь это Калатрис что-то придумала или Алантра прошла мимо?
Бог удачи и обмана спрашивал с насмешкой. Но внимательный зритель мог бы заметить, как он забеспокоился, с опаской поглядывая на небо. А его руки сами собой начали перебирать карты.
– Это тени грядущего, брат мой. – Тирефт провёл рукой по струнам лиры, заиграв красивую и тревожную мелодию. – Сиарант сказал, что тебе стоит найти счастье, которое ты потерял.
Юдифь повернулась и с тревогой посмотрела на своего хитрого брата.
Её большие синие глаза были очень печальны.
***
Фиалка смотрела на меня. Прекрасное лицо цвета утреннего неба. Тёмные разводы, так похожие на слезы.
– Ио, ты проснулась, – с радостью начал я, и с неприятным удивлением понял, что руки до сих пор жгёт.
– Проснулась, – кивнула девушка. – А вот ты проспал два дня.
– Как ты себя чувствуешь?
– Лучше тебя. – Её голос лился ручьём. Не завораживающее звучание Кальи или переливы Тирефта. Но другое, не менее чистое. – Что с тобой случилось?
– Ответил не так, как от меня хотели, – уклончиво проговорил я, встряхивая руки и вспоминая боль.
– Опять браслеты? – Иоки взяла меня за запястья. И я почувствовал, как жар уходит.
– Забавный вышел мирок. – Сам не зная зачем, сказал я.
– Что? Почему ты так думаешь? – Иоки была обеспокоена. И напряженно смотрела в мои глаза.
– Это сказал Джардиш, если верить моему сну. – Ответил я. – Мне снились боги, представляешь?
Я увидел, как зрачки Иоки чуть расширились, а она подалась вперёд.
– Моя аимэль[1] говорила, что боги никогда не снятся просто так. Что ты увидел?
#1 [аимэль – так асилийцы с уважением и почтением называли своих родителей. И мать и отца. Меняется только обращение: он или она; мой аимэль, моя аимэль].
– Если коротко, то Джардиш потерял счастье. И Юдифь грустила. А Тирефт передал им слова Сиаранта, что на мир надвигается тьма.
Иоки омрачилась и с тревогой приблизилась.
– Это очень плохо Джиен. Когда боги приходят во снах – мир меняется.
– А какая разница, Ио? Пусть меняется, хуже уж точно не станет. По-твоему наша жизнь была наполнена счастьем?
– А в твоём сне случайно не упоминалось, когда Джардиш потерял счастье? – переливающаяся вода горного ручья. Звук звёздного неба.
Её глаза завораживали, забирая боль. Заставляя вспоминать.
– Две тысячи лет назад. – Ответил я, успев уловить воспоминание, перед тем, как оно полностью пропало, спрятавшись глубинах прошедшего сна.
– Когда закончилась эпоха Сиаранта и пришла Сантра, – задумчиво почти пропела Иоки.
– Именно тогда и начались все несчастья?
– Да. Чуть раньше на самом деле. Но в целом – да, примерно тогда.
Мы молчали, думая, каждый о своём. Девушка не отпускала мои руки, продолжая забирать боль.
– Ио. – Позвал её я, когда в голову пришёл вопрос.
– Да, – откликнулась она, подняв на меня взгляд.
– Зачем ты спасла меня тогда?
Иоки задумалась, фиалковые глаза чуть потемнели.
– Там в цирке, когда Мелони упала. – Лицо асилийки замерло, а зрачки заволокло дымкой, она мысленно уже перенеслась в то время. – Ты страдал тогда. Один из немногих. Ты не боялся, не бежал. А испытывал боль.
– Хочешь сказать, что помогла мне только из-за того, что узнала меня полтора года спустя и запомнила, что я когда-то там страдал?
Иоки покачала головой.
– Когда случилась Ночь слёз, моих аимэль убили у меня на глазах. И меня тоже должны были убить.
Мы никогда не касались этой темы раньше. Иоки не горела желанием рассказывать, а я предпочитал не спрашивать, чтобы не будить её затаённую боль. Мне хватало знания, что она тогда была совсем ребёнком. Из урывков наших с ней разговоров.
– Мне помогла женщина со смуглой кожей. Шентарка. – Иоки говорила очень медленно. Вспоминала. Переживала заново. – Она спасла меня. Убила трёх мужчин, которые...
– Шентарка? – не дослушав, с удивлением прервал я девушку. – Ты уверена? Легче поверить, что они вонзят нож в спину, когда ты договорился с ними о деле.
– Нож в спину? – голос Иоки зазвенел, как раздражённая струна лиры Тирефта. – В отличие от ирритинцев, шентарцы не убивали нас после того, как веками прожили рядом! Не гнали в ночи! Не отбирали детей! Не забивали палками до смерти!
Я понял, что сморозил глупость и поспешно поднял руки.
– Извини. Я не это хотел сказать.
– Ну конечно не это! – Её голос звучал шумным прибоем, обрушившимся на камни. – Ты просто хотел поумничать. Как и всегда.
Я не стал ничего говорить, чтобы не злить и так порядком раздраженную асилийку. Когда дело касалось её народа, лучше было помалкивать.
– Не перебивай меня больше. – предупредила Иоки и продолжила, снова погрузившись в реку времени. – Я не знаю, как она справилась с тремя мужчинами. Но двигалась она очень быстро. Я тогда ещё не была такой. – Девушка отстраненно провела рукой по своим слёзам- отметинам. – Она вывела меня из города и отдала знакомому старику. Его звали Гаэвон.
Гаэвон. Я вспомнил имя, которое она не раз и не два называла. Всегда думал, что он её отец. Вспоминала Иоки о нём исключительно с теплотой и заботой. И я как-то не догадывался, что родителей Иоки заменил кто-то другой.
– Раньше ты не рассказывала, – с обидой сказал я.
– Раньше ты не спрашивал.
Что же, справедливо. Раньше мы говорили только о том, что происходит сейчас. Иногда о будущем. Но почти никогда не касались темы прошлого. Точнее не так. Мы никогда касались темы трагичного прошлого. Для неё. Я то всегда вспоминал о цирке и Мелони. С теплотой и любовью. Иногда со стыдом рассказывая неудачную шутку над Греххемом или когда Тримьян в очередной раз порол меня за воровство. И куда чаще с печалью, понимая, что ничего уже не вернуть.
А вот Иоки говорила только о том своём детстве, когда её родители были живы и рассказывали ей сохранившиеся легенды асилийцев.
И оказалось, что Гаэвон был обычным человеком. Научившим её всему остальному.
– А эта шентарка. Как её звали?
– Она не назвалась. Сказала, что мне не стоит знать её имени.
– Странно. Думаешь, она боялась чего-то?
– Не знаю. Но Гаэвон тоже никогда не называл её имени. Она помогала ему. Иногда. Но так и не сказала, как её зовут.
– Ты сказала, что она двигалась быстро. Насколько?
– Тогда мне казалось, что невероятно быстро. Почти неуловимо для глаза. Но я была слишком маленькой. Было темно. А мне слишком страшно.
– Забавно получается. – задумчиво сказал я. – Думаешь она была необычным человеком?
– Теперь мы никогда не узнаем. Больше я её никогда не видела.
– То есть ты помогла мне потому что когда-то кто-то тебе помог? И ты решила отдать долг миру?
– Нет, – покачала головой Иоки. – Говорю же – ты страдал.
– И что? Остальным страдающим ты тоже помогаешь? Так у собора святого Ремаха таких в достатке. Стоит только прийти в дневное время.
– Они страдают не так. – Укоризненно посмотрела на меня девушка. – Когда шентарка спасла меня, а я спросила за что, она сказала, что мой народ страдает от невыносимой боли и её невозможно понять смертным. Ты страдал также, хоть и не понимал. И я тогда тоже не понимала, что она имеет ввиду. Была слишком маленькой
– Не понять смертным? А как, говоришь, она выглядела?
Иоки на секунду удивилась, свела брови, задумалась, её глаза снова заволокло дымкой, они стали тусклее, а взгляд устремился в одну точку. Она вспоминала.
– У неё были непослушные волосы. Кудрявые и объёмные. Она излучала тепло. Рядом с ней мне казалось, что мир вокруг перестал рушиться. А ещё лицо усыпано веснушками.
– Никогда не встречал. – С сожалением покачал я головой.
– И я больше тоже. – Иоки уже вернулась. И теперь с грустью смотрела на меня.