Глава 9 / Начало
Я шёл за Ганной, внимательно рассматривая окрестности. Впрочем, рассматривать было особо нечего: разве что ухоженные огороды да интересная система полива — ерики. Теперь мне стало понятно, почему водоёмы находятся чуть выше деревень: полив здесь важнее угрозы подтопления.
Откуда нам навстречу вышел коренастый бородатый мужчина, я не заметил — слишком старался разглядеть, что посажено на грядках. Зачем мне это понадобилось, не могу сказать. Просто было жутко любопытно, что из семян удалось сохранить. Как я понял, сажали всё то же, что и в моё время. А почему бы и нет? Люди же выжили. И никакие не мутанты, а вполне себе нормальные люди. Я когда-то читал, что на радиацию реагируют только люди, а остальная природа остаётся неизменной. Мутации, конечно, происходят, но они и без радиации случаются. Всё всегда подстраивается под текущие изменения. Человек, кстати, тоже. Вот в результате мутаций отвалился же хвост, оставив лишь копчик.
— Куда это ты, Ганна? — услышал я густой баритон.
Таким голосом только «Отче наш» читать, почему-то подумалось мне, и я принялся внимательно разглядывать говорившего. Передо мной стоял настоящий лесной патриарх. Тёмная рубаха навыпуск, длинные волосы, забранные на затылке кожаной верёвочкой. Но главное — борода. Густая, смолисто-чёрная с обильной проседью, она струилась по груди, как застывшая лава. Лицо тонуло в этом вороньем гнезде, скрывая рот, и если бы не высокий, открытый лоб, глаза бы тоже потерялись. Но глаза не потеряешь: карие, внимательные, словно два буравчика, они сверлили меня насквозь. На груди на толстой цепочке, похожей на серебро, висел деревянный перевёрнутый крест, а тут же, на простой засаленной верёвочке, примостился обыкновенный крестик. В руках бородач быстро-быстро перебирал чётки. Ноги обуты в поршни — удобные кожаные тапочки на верёвочках, тёмные брюки заправлены в шерстяные носки.
— Так вот, — Ганна ткнула в меня пальцем, и я увидел, как она растерялась, не зная, как объяснить мужчине, кто я. Чуть помолчав, продолжила: — Знаешь же, батюшка, ведьмак к нам. Могила-то разрыта.
— Разрыта, — мужчина перекрестился, и я понял, что это местный поп. Осмотрел деревеньку — ни одного купола. — И отпевание не помогло, — вздохнул он. — Думаешь, ведьмак поможет?
— Надеюсь, — Ганна смиренно склонила голову. Я ждал, что она тоже осенит себя крестным знамением, но нет — она продолжала спокойно разговаривать.
Между тем батюшка подошёл ко мне и всмотрелся в глаза. Его глазки-буравчики словно достали до мозга. Я физически почувствовал, как взгляд сверлит мой мозг. Моментально поставил ментальный блок — не хватало ещё рыться в моей голове, там и так полная каша, самому бы разобраться. Поп почувствовал сопротивление, усмехнулся:
— В деревню-то чего не повела? — снова обратился он к Ганне.
— Тут пусть, в родильне, — слишком поспешно ответила та. — Так сподручней.
Интересно, почему не хочет говорить, что я нежить? Вражды вроде между ними нет, общаются вполне мирно.
— Ну-ну. Нанэю дай выпить ему. Может, и полегчает парню. Потерянный он какой-то, хоть и ведьмак.
— А ты, батюшка, ступай своей дорогой. Ступай, — беззлобно отозвалась Ганна. — Я сама разберусь, что давать и как. Твоё дело — рощу священную охранять, а моё — людишек лечить. Вот и будем каждый своим делом заниматься.
— Так я с тобой и не спорю, — рассмеялся бородач.
— Вопрос можно? — не вытерпел я.
— Так чего ж нельзя? Я вопросы люблю. Если не слишком каверзные.
— Крест-то чего перевёрнут? — указал я на деревянный крест на животе попа.
— Нормальный крест, — пожал он плечами. — Что не так-то? Не запрещает Писание носить крест, который нравится. Мне вот так нравится, так и ношу. Крест он и есть крест, каким бы тебе ни казался. В Писании точно сказано: «Крест — древо жизни верным, ибо распят на нем Христос Царь славы». А какое у древа положение — неважно, важно, что на нем Спаситель. Перевёрнутый ли, прямой ли — для Господа всё едино, была бы вера.
— Пошли, ведьмак, — потянула меня за руку Ганна. — Задел умника — он тебе сейчас все христианские книги процитирует. Только слушай. Иди своей дорогой, Андрей. Иди.
Она отмахнулась от попа и заспешила по тропинке дальше. Я двинулся следом, не став дослушивать проповедь.
— Ганна, — догнал я ведьму. — А церкви чего не видно?
— Чего? — она нахмурилась, словно услышала незнакомое слово. — Не пойму, что ты толкуешь?
— Батюшка есть, а храм?
— Так в роще, Андрей, в нашей. У нас Андрей, в Осиповке Леонид. Что у них, что у нас — странные жрецы. Но на то они и жрецы, выбранные богами, — последние слова Ганна произнесла по слогам, внимательно осматривая мокрые следы, которые вели к домику на окраине леса.
— Русалка, — посмотрев на следы, уверенно сказал я. — Дитя принесла?
И тут же память услужливо подкинула картинку: младенец на крыльце моего дома, удивлённый возглас Татьяны, её распоряжения, Машка, Манюня… Моя дочь от русалки. Где-то в голове зашкреблась боль. Я глубоко вздохнул, не давая ей усилиться.
— Какого дитя? — возмутилась ведьма и ринулась в домик. А я отправился по мокрым следам к воде.
Пройдя сквозь заросли ивняка, я оказался у лениво бежавшей речушки. Песчаный берег плавно спускался к воде, приглашая искупаться. Я не поддался соблазну. Подошёл к воде, опустился на корточки, пощупал рукой воду. Позвал:
— Эй, мокрицы! Кто в гости приходил и зачем?
— Фи, ведьмак, — капризным голосом отозвалась девица из-за спины.
Я неторопливо обернулся. На меня смотрела обнажённая девица лет семнадцати на вид. Её длинные распущенные волосы — цвета мокрого песка, с зеленоватым отливом — едва прикрывали упругую грудь, соски которой, бледно-розовые, словно лепестки водяной лилии, набухли от утренней прохлады. Плоский животик, маняще поблёскивал капельками воды, стекавшими в ложбинку между бёдер. Кожа казалась полупрозрачной, синеватой, как у утопленницы, но при этом невероятно свежей и гладкой, без единого изъяна. Глаза — огромные, влажные, цвета речной тины — смотрели с детской бесхитростностью и древним, нечеловеческим коварством одновременно.
— Мы познакомиться хотели, а ты дразнишься, — она кокетливо повела плечом.
— Ради меня к ведьме в дом ходили? — не поверил я.
— Так девочки озёрные сообщили, что ведьмак к нам идёт. Русальим племенем одарённый. Не каждый день такое увидишь. Ведьмаков никто из нас не одаривал. Лишь старухи рассказывали, что был такой ведьмак — с племенем русальим дружен, никогда не обижал. Вот его и одарили поцелуем. А ещё рассказывали, будто дочь он русалки воспитывал и с матерью видеться разрешал. Врут? Или правду рассказывают?
Русалочка весело рассмеялась и с разбегу вошла в воду.
— Девочки, я привела его! — крикнула она, хлопнув ладошками по воде. Тут же из реки показались ещё четыре русалки.
— Ведьмак! — загомонили они. — Поиграй с нами! Ты родня наша, обиды нам чинить не будешь.
— А ну замолкли! — прикрикнул я. — Ну-ка подробнее о ведьмаке расскажите.
— Так всё уже рассказали. Старухи сказки сказывали.
— Старухи эти где? — нахмурился я.
— Ведьмак, тебе нас, что ли мало? Старухи-то тебе зачем? — засмеялись они.
— Зовите. Поговорить хочу, — примирительно сказал я.
Долго ждать не пришлось. Минут через пять из воды на берег выползло нечто настолько омерзительное, что даже воздух вокруг, казалось, начал киснуть. Это была старая русалка. Её тело, похожее на мешок с гниющими водорослями, имело цвет дохлой щуки — болотно-зелёный, в липких бурых пятнах. Вся кожа была покрыта огромными бородавками, напоминавшими гнилые орехи, некоторые из них лопнули и сочились мутной сукровицей. Редкие, похожие на тину, волосы свисали тощими, мокрыми прядями, облепляя череп неправильной формы. Глаза — белёсые, слепые, выпученные — то и дело выкатывались из орбит и с влажным чавканьем втягивались обратно. Вместо губ — багровая, постоянно шевелящаяся щель, из которой торчали редкие, жёлтые, сточенные зубы. Перепончатые руки с длинными, обломанными ногтями, забитыми чернозёмом, беспокойно скребли по песку, оставляя глубокие борозды. Запах от неё исходил такой, будто кто-то открыл склеп, залитый стоячей водой и навозом.
— Надо чего, ведьмак? Покоя не даёшь, — проскрипело существо. Голос был похож на скрип мокрой ветки по стеклу.
— Ты помнишь того, кого одарили русалки? — не стал я ходить вокруг да около.
— Чего не помнить-то? Много разговоров тогда меж нашим народцем ходило. Ты и есть. Зачем тебя памяти лишили да сюда закинули — не знаю. Но помочь смогу. Воды живой девки через седмицу доставят. Сам знаешь, аль не знаешь — есть такие источники. Только выдержишь ли ты возвращение памяти? Если ведьма тебя бросит, да выхаживать не станет — не выдюжишь. Мозг треснет, — сказала, словно припечатала старуха.
— Разберусь. Воды по старой памяти несите. В долгу не останусь.
— Ишь какой, — хмыкнула старуха. — Долг платежом красен. Зло из леса уберёшь. Не гоже покойникам людишек распугивать. И нам покоя от этого не будет. Никто же не станет разбираться, какая нежить пакостит — всех под одну гребёнку изводить начнут. Проходили уже, помним.
— Ой, бабушка! — взвизгнули русалки, перепугавшись её слов.
— Цыц! — прикрикнула на них старая. — Где источник, знаете? Быстро за живой водой! — скомандовала она и, кряхтя, уползла обратно в воду.
Последней уходила та самая молоденькая русалка, что встретила меня на берегу.
— Ведьмак, легенды о тебе ходят. Интересен ты нам. Надеюсь, не только Любаве Старой желание исполнишь, но и нас не забудешь, — она послала мне воздушный поцелуй и бесшумно скрылась под гладью.
Я остался один. Берег опустел, только круги на воде медленно таяли. Я опустился на песок, положил руки на колени и долго смотрел на лениво текущую воду. Тягучие, сонные струи нанизывали на себя отражения облаков, не спеша, с какой-то древней, вселенской безразличностью несли куда-то щепки и листья. В их мерном, колыбельном движении было что-то успокаивающее и одновременно пугающее — как в голосе матери, поющей колыбельную ребёнку, которому суждено умереть. И думал я сейчас не о русалках, не о попе, даже не о проклятой памяти, которая вот-вот могла сжечь мне мозг. Я смотрел в мутную воду, на то, как она бездумно и неотвратимо течёт в никуда, и думал о своей судьбе — такой же мутной, тягучей и чужой. Сидел неподвижно, как камень, об который эта вода билась уже тысячу лет и будет биться ещё тысячу после того, как от меня не останется и праха. Продолжение