Елена сидела у окна больничной палаты и смотрела, как ветер гоняет по асфальту сухие листья. За спиной тихо гудела капельница, в вене торчала игла, но боли она почти не чувствовала. Врачи говорили что-то о поддерживающей терапии, о месяцах или неделях — она не запоминала цифр. В руках у неё была старая фотография. Мальчик лет шести, с россыпью веснушек на щеках и смешной вязаной шапочке, смотрел в объектив серьёзно и доверчиво.
Единственный человек, кого она по-настоящему любила. Единственный, кого не успела спасти.
Тридцать лет назад, когда она была совсем девчонкой, испуганной и одинокой, ей сказали: «Ты не справишься. Отдай и забудь». Она лежала в холодной палате роддома, смотрела в потолок и слушала, как за стеной плачут младенцы. Её собственный сын молчал, будто всё понимал. Она даже не успела дать ему имя — медсестра унесла его, завёрнутого в казённое одеяло, и Елена запомнила только крошечную родинку возле губ, такую же, как у неё самой.
Тогда она не знала, что будет помнить эту родинку всю жизнь. Что будет просыпаться по ночам и прислушиваться — не позовёт ли её кто-то. Что будет работать на трёх работах, не покупать себе ничего дороже хлеба и чая, не строить семьи и не позволять себе счастья. Она жила с единственной мыслью — искупить. Накопить. А когда придёт конец, отдать всё детям, которые остались без родителей.
Этим утром она надела чёрный платок, взяла два пакета и поехала в Детский дом номер семь.
Дорога заняла почти два часа. Автобус трясло, Елена прижимала к себе пакет с едой, а в другом, завёрнутый в целлофан, лежал конверт с деньгами. Все её накопления за двадцать лет — девятьсот тысяч рублей. Она не покупала новую одежду, не ездила в отпуск, даже лекарства иногда заменяла дешёвыми аналогами, чтобы отложить лишнюю тысячу. Теперь эти деньги должны были уйти туда, где они нужнее.
Детский дом оказался серым трёхэтажным зданием с облупившейся краской на фасаде. Внутри пахло казённой столовой и хлоркой. На вахте сидела пожилая женщина в очках, которая долго не могла понять, зачем пришла эта бледная фигура с прозрачными от болезни глазами.
— Вы к кому? — спросила вахтёрша, подозрительно разглядывая посетительницу.
— Я ни к кому. Я принесла деньги, — ответила Елена тихо. — Для детей.
— Для каких детей?
— Для всех. Позовите, пожалуйста, директора.
Вахтёрша поджала губы, но нажала кнопку вызова. Через пять минут в холл спустилась Ольга Васильевна — немолодая женщина с усталым, но добрым лицом, в строгом сером костюме. Она сразу заметила, что гостья едва стоит на ногах.
— Вам плохо? Может, присядете? — Ольга Васильевна взяла Елену под локоть.
— Нет-нет, я на минуту. Вот... — Елена протянула конверт. — Здесь девятьсот тысяч. Это всё, что у меня есть. Раздайте детям.
Ольга Васильевна открыла конверт и замерла. Она пересчитала пачки купюр, переглянулась с вахтёршей и снова уставилась на посетительницу.
— Вы кто? — спросила она осторожно.
— Никто. Просто женщина, которая была должна, — Елена опустила глаза. Голос её дрогнул. — Я много лет назад оставила ребёнка. Своего сына. И теперь хочу хоть немного искупить вину.
В холле повисла тишина. Ольга Васильевна открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела.
Из коридора раздался топот.
Худенький мальчик лет десяти вырвался из группы детей, которую воспитательница вела в столовую. Он бежал так, будто за ним гнались, и остановился только перед Еленой, тяжело дыша и глядя на неё снизу вверх.
— Мама! — выкрикнул он.
Все замерли. Воспитательница застыла с открытым ртом. Молодая практикантка выронила папку, и бумаги веером разлетелись по полу. Ольга Васильевна медленно перевела взгляд с мальчика на Елену и обратно.
— Артём, ты чего? — спросила она растерянно.
Но мальчик не слышал. Он смотрел на Елену так, словно увидел человека, которого искал всю свою короткую, трудную жизнь.
— Это ты, — прошептал он. — Я знал, что ты придёшь.
Елена побледнела. Щёки, которые до этого горели от напряжения, стали белыми как мел. Она покачнулась и схватилась за спинку ближайшего стула.
— Что? — выдохнула она. — Нет, мальчик, ты ошибся. Я не твоя мама.
— Нет, ты! — упрямо повторил он и полез в карман старенькой кофты. — У меня есть фотография. Дедушка дал.
Он достал потёртый, измятый по краям снимок и протянул Елене.
Она взглянула на фотографию — и земля ушла у неё из-под ног.
На снимке был её сын. Тот самый мальчик с веснушками, которого она оставила в роддоме. Та же фотография, которую она столько лет носила с собой. Только у неё снимок был старше, сделанный ещё в роддоме, а этот — чуть более поздний. Тот же ребёнок, но постарше.
— Откуда она у тебя?! — голос Елены сорвался на крик.
Артём прижал снимок к груди обеими руками, будто боялся, что его отнимут.
— Мне её дедушка дал. Перед смертью. Он сказал: «Однажды придёт женщина с такими же глазами и родинкой возле губы. Ты её сразу узнаешь».
Елена медленно поднесла руку к своему лицу и коснулась родинки над верхней губой. Той самой родинки, которую она всю жизнь считала некрасивой и которую её сын унаследовал от неё.
— Кто твой дедушка? — спросила она едва слышно.
— Его звали Николай Андреевич.
В холле стало очень тихо. Слышно было только, как на улице ветер стучит веткой по стеклу и как тикают настенные часы над вахтой.
Елена узнала это имя. Сердце её пропустило удар, потом забилось часто-часто, и она прижала ладонь к груди.
Николай Андреевич. Отец того человека, которого она любила много лет назад. Отец мужчины, от которого она родила сына.
Тот самый Николай Андреевич, который выгнал её из дома, когда узнал о беременности. Который кричал ей в лицо, что она испортила жизнь его сыну, что она никто, что ей не место в их семье.
И вот теперь выходит, что он же воспитывал её внука?
— А твои родители? — спросила Елена, и голос её предательски задрожал. — Где твои мама и папа?
Артём опустил голову. Плечи его поникли, он стал вдруг очень маленьким и беззащитным.
— Папа погиб пять лет назад. Аварию на трассе помнишь? По телевизору показывали. А маму я никогда не видел.
Елена смотрела на него во все глаза и замечала всё больше знакомых черт. Те же веснушки, что были у неё самой в детстве. Тот же разрез глаз, что у её сына. Та же ямочка на подбородке. И родинка. Крошечная, едва заметная родинка возле губы.
В этот момент Ольга Васильевна, которая на время исчезла, вернулась в холл с толстой архивной папкой в руках. Она подошла к Елене и заговорила тихо, почти шёпотом:
— Простите, что вмешиваюсь. Но тут есть кое-что странное. Мы недавно получили документы Артёма. Его отец, Алексей Николаевич, был усыновлённым ребёнком. Его нашли младенцем в роддоме вашего города. Тридцать лет назад.
Елена перестала дышать.
Ольга Васильевна медленно открыла папку. На первой странице значилось имя. Имя её сына. Мальчика, которого она когда-то оставила в казённой палате под гул чужих голосов и плач младенцев.
— Он вырос, — продолжала Ольга Васильевна тихо, — создал семью. Женился, родил сына. А потом погиб в аварии. Пять лет назад.
Она помолчала и добавила:
— А перед вами его сын. Ваш родной внук.
Елена тихо вскрикнула. Ноги подкосились, и она почти упала на стул, не в силах больше стоять.
— Господи, — прошептала она. — Господи...
Артём подошёл ближе. Он не понимал до конца, что произошло, но чувствовал: случилось что-то важное. Что-то, ради чего дедушка велел ему хранить фотографию и ждать.
— Вы моя бабушка? — спросил он тихо.
Елена подняла на него глаза, полные слёз.
— Да, — сказала она. — Я твоя бабушка.
Артём шагнул вперёд и неуверенно, осторожно прижался к ней. Елена обняла его обеими руками и заплакала. Она плакала так, как не плакала все тридцать лет — навзрыд, вздрагивая всем телом и не скрывая слёз.
Воспитательницы стояли молча. Вахтёрша сняла очки и вытирала глаза уголком платка.
А потом Ольга Васильевна снова открыла папку и бережно вынула из неё сложенный вчетверо лист бумаги.
— Здесь есть ещё кое-что, — сказала она. — Эту записку нашли среди вещей вашего сына. Он написал её незадолго до смерти.
Она развернула лист и начала читать вслух. Голос её звучал глухо, она сама с трудом сдерживала слёзы.
— «Если когда-нибудь моя мама найдётся, скажите ей одну вещь. Я никогда её не винил. Когда я узнал, что от меня отказались, я сначала обиделся. Но потом дедушка Николай рассказал, как ей было трудно. Совсем девчонка, без денег, без поддержки. Она подарила мне жизнь и оставила в хорошем месте, где меня быстро усыновили. У меня была семья. А ей, наверное, было гораздо хуже».
Елена сидела не шевелясь. Артём по-прежнему прижимался к её плечу и слушал, затаив дыхание.
— «Мама, если ты это читаешь, — продолжала Ольга Васильевна, — прости и ты меня, что не нашёл тебя раньше. Я всегда мечтал увидеть твои глаза. Знай, у тебя есть внук. Его зовут Артём. Когда меня не станет, позаботься о нём. Только не отдавай его чужим. Дай ему то, что не смогла дать мне — просто будь рядом. Этого достаточно. Я люблю тебя. Твой сын Алёша».
В холле стало тихо. Даже вахтёрша перестала всхлипывать и замерла, прижав платок к губам.
Елена закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Она не произносила ни слова, только раскачивалась взад-вперёд, и Артём испуганно смотрел на неё снизу вверх.
— Бабушка, — позвал он тихо. — Ты не уходи. Ты теперь не уходи, ладно?
Елена отняла руки от лица. Глаза у неё опухли и покраснели, но взгляд стал твёрдым. Такой взгляд бывает у людей, которые приняли решение и уже не свернут.
— Не уйду, — сказала она хрипло. — Теперь никуда не уйду.
Она повернулась к Ольге Васильевне.
— Что мне нужно сделать? Какие документы? Я хочу оформить опеку над внуком.
Ольга Васильевна вздохнула и присела на соседний стул. Она видела перед собой тяжело больную женщину, которая едва держалась на ногах. Но она видела и другое — несгибаемую решимость, которая порой творит чудеса даже с умирающими.
— По закону вы имеете право подать заявление на опеку, — начала она осторожно. — Вы кровная родственница. Это плюс. Но есть и минусы. Органы опеки будут проверять ваше здоровье, жилищные условия, доходы. Вы должны понимать, что это непростой процесс даже для здорового человека.
— Я всё понимаю, — перебила Елена. — У меня есть квартира. Точнее, была. Я её продала, когда узнала о диагнозе. Деньги лежат на счёте. Я сниму жильё, любое, какое скажут. Доходов у меня сейчас нет, но я могу снова работать. Я шить умею, могу на дому брать заказы.
Ольга Васильевна покачала головой.
— Елена Викторовна, я вас не отговариваю. Но давайте смотреть правде в глаза. Ваше состояние здоровья — это серьёзное препятствие. Опекун должен быть способен заботиться о ребёнке. Физически способен.
— Я справлюсь, — отрезала Елена. — У меня нет выбора. Вы же слышали, что написал мой сын. Я должна. Понимаете? Должна.
Артём всё это время молча слушал разговор взрослых. Ему было десять лет, но жизнь в детском доме научила его понимать гораздо больше, чем положено ребёнку. Он вдруг выпрямился и сказал:
— Я тоже хочу с бабушкой. Меня спросят? Я могу сказать?
Ольга Васильевна грустно улыбнулась.
— Обязательно спросят. Мнение ребёнка, достигшего десяти лет, суд учитывает в обязательном порядке. Это твоё право, Артём.
— Вот и хорошо, — твёрдо сказал мальчик. — Я скажу, что хочу жить с бабушкой. И всё.
Елена провела в детском доме ещё несколько часов. Она сидела с Артёмом в игровой комнате, пила чай с печеньем, которое принесла в пакете, и расспрашивала его обо всём. О школе, о друзьях, о том, что он любит есть и какие книжки читает. Артём сначала отвечал коротко, смущался, но постепенно разговорился. Он рассказал, что дедушка Николай Андреевич был строгий, но справедливый, что он болел долго и перед смертью всё повторял: «Ты дождись, дождись её, она придёт».
— А откуда он знал, что я приду? — спросила Елена.
— Не знаю, — пожал плечами Артём. — Он говорил, что виноват перед тобой. Что когда-то поступил плохо и теперь должен исправить.
Елена промолчала. Она вспомнила тот день, когда Николай Андреевич выставил её за дверь. Ей было девятнадцать, она стояла на пороге его дома, прижимая руки к животу, и не могла поверить, что её, беременную, просто выгоняют на улицу. «Чтобы духу твоего здесь не было, — сказал он тогда. — Сыну жизнь сломала, дрянь». А теперь выясняется, что он же вырастил её внука и перед смертью терзался виной. Жизнь иногда выписывает такие повороты, что никакому писателю не придумать.
Вечером Елена вернулась в больницу. Медицинская сестра встретила её в коридоре и принялась выговаривать:
— Елена Викторовна, где вас носит целый день? У вас процедуры по расписанию! С таким давлением вам нельзя мотаться по городу!
— Ничего, — отмахнулась Елена. — У меня теперь есть ради чего жить.
Она легла в постель, уставилась в потолок и принялась обдумывать план действий. В голове крутились обрывки разговоров с Ольгой Васильевной. Опекунский совет, медицинская комиссия, суд, проверка жилищных условий. Она не знала, хватит ли у неё времени и сил пройти все эти круги. Но она знала точно: отступать нельзя. Сын просил её позаботиться о внуке. И она сделает это, даже если это будет последнее, что она сделает в своей жизни.
На следующее утро, прямо в больничной палате, она позвонила в отдел опеки и попечительства. Трубку взяла женщина с усталым голосом.
— Отдел опеки, слушаю.
— Здравствуйте, меня зовут Елена Викторовна Сорокина. Я хочу подать заявление на оформление опеки над несовершеннолетним внуком. Он находится в Детском доме номер семь.
— Внуком? — переспросила женщина. — Вы его бабушка?
— Да. Родная бабушка по линии отца. Я только вчера узнала о его существовании.
— А где родители ребёнка?
— Отец погиб. Мать... — Елена запнулась. — Мать оставила его в роддоме. Её местонахождение неизвестно.
Женщина на том конце провода помолчала.
— Понятно. Приходите на приём, будем разбираться. Возьмите паспорт, документы о родстве и медицинскую справку о состоянии здоровья. Часы приёма: вторник и четверг с девяти до тринадцати.
Елена записала адрес и положила трубку. Справка о состоянии здоровья. Вот с чего всё начнётся. С бумажки, в которой будет написано то, о чём она и так знает. Четвёртая стадия. Метастазы. Прогноз неблагоприятный.
Она выписалась из больницы под расписку, пообещав врачу, что будет приезжать на процедуры. Квартиру она пока не снимала, поэтому первые несколько ночей провела в социальной гостинице, которую ей помогла найти Ольга Васильевна. Номер был крошечный — кровать, стол, стул и умывальник в углу, — но Елене большего и не требовалось.
Через два дня, собрав все бумаги, какие только могла, она приехала в отдел опеки. Двухэтажное здание на тихой улице, внутри — длинный коридор с рядами дверей и стойка дежурного. Она взяла талончик и села на жёсткую скамейку у кабинета номер четыре.
В очереди перед ней сидели две женщины. Одна, помоложе, держала на коленях пухлую папку и нервно постукивала каблуком по полу. Вторая, постарше, смотрела в стену и молчала.
Когда подошла очередь Елены, она вошла в кабинет и увидела ту самую женщину, с которой говорила по телефону. Инспектор опеки, Лариса Петровна, оказалась грузной дамой с пышной причёской и цепким взглядом. Она жестом пригласила Елену садиться и принялась изучать документы.
— Значит, вы Елена Викторовна Сорокина. Год рождения... — она перелистывала страницы. — Так, а где справка о доходах?
— Я сейчас не работаю, — призналась Елена. — Но у меня есть сбережения. Я могу предоставить выписку со счёта.
— Этого недостаточно, — Лариса Петровна сняла очки и потёрла переносицу. — По закону опекун должен иметь постоянный источник дохода. Вы понимаете, что ребёнка нужно кормить, одевать, покупать ему школьные принадлежности?
— Понимаю, — тихо ответила Елена. — Я найду работу. Я шью хорошо, могу надомницей устроиться.
— И жильё, — продолжала инспектор. — Где вы сейчас проживаете?
— В социальной гостинице. Но я могу снять квартиру в любой момент. Деньги есть.
Лариса Петровна вздохнула и отложила папку в сторону.
— Елена Викторовна, я буду с вами откровенна. Ситуация у вас сложная. Вы тяжело больны, постоянного жилья нет, дохода нет. Шансы получить опеку при таких вводных невелики. Органы опеки руководствуются прежде всего интересами ребёнка, и я не могу с уверенностью сказать, что суд сочтёт вас подходящим кандидатом.
— Но я его бабушка! — голос Елены дрогнул. — Родная кровь. Он хочет жить со мной, и я хочу заботиться о нём.
— Родство — это важно, но не решающий фактор, — Лариса Петровна говорила спокойно, но твёрдо. — Суд будет рассматривать все обстоятельства в совокупности. И я обязана вас предупредить: если объявится кто-то из других родственников, имеющих преимущественное право на опеку и лучшие условия, решение может быть принято не в вашу пользу.
Елена вышла из кабинета, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она не ожидала, что всё будет просто, но и не думала, что столкнётся с такой стеной. Справки, доходы, комиссии — всё это выглядело как гора, на которую у неё не хватит ни времени, ни сил.
Но она всё равно пошла дальше.
В тот же день она сняла однокомнатную квартиру на окраине города. Маленькую, с обшарпанными обоями и старой мебелью, зато чистую и с работающим отоплением. Отдала предоплату за три месяца вперёд, купила постельное бельё, кое-какую посуду и продукты. Теперь у неё был адрес, который она могла указать в анкетах.
А ещё через день она отправилась в Детский дом номер семь, чтобы навестить Артёма.
Мальчик ждал её в холле, одетый в чистую рубашку, которую ему явно выдали воспитательницы по такому случаю. Увидев Елену, он бросился к ней и обнял за талию.
— Ты пришла! Я боялся, что ты больше не придёшь.
— Я же сказала — не уйду, — Елена погладила его по голове. — Вот, принесла тебе гостинец.
Она достала из сумки пакет с яблоками и шоколадку. Артём заулыбался и тут же развернул шоколадку, но есть не стал, а аккуратно разломил пополам и одну половинку протянул ей.
— Это тебе. Ты худая очень.
Елена почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам. Она взяла половинку шоколадки и сказала:
— Спасибо, внучек.
Они просидели в игровой комнате целый час, потом вышли во двор. Осеннее солнце едва пробивалось сквозь серые тучи, но дождя не было, и они гуляли по облетевшему саду, разговаривая обо всём подряд.
Вдруг Артём остановился и посмотрел куда-то за ворота.
— Бабушка, там какой-то дядя стоит. Уже долго стоит и смотрит на нас.
Елена обернулась. У чугунных ворот детского дома стоял мужчина лет сорока пяти. Крепкий, коренастый, в дорогой дублёнке и начищенных ботинках. Он курил, прислонившись к ограде, и не сводил с них глаз.
Увидев, что его заметили, мужчина бросил окурок в урну и направился к ним. Походка у него была уверенная, хозяйская. Приблизившись, он окинул Елену оценивающим взглядом и усмехнулся.
— Вы, я так понимаю, та самая бабушка-героиня? — спросил он с лёгкой издёвкой. — Наслышан.
— Кто вы? — Елена насторожилась.
— Виктор Николаевич. Родной брат отца Артёма. Стало быть, дядя мальчика.
Елена вспомнила рассказ Ольги Васильевны. После смерти Алексея у Артёма действительно остался дядя, но он ни разу не появился в детском доме и не проявлял интереса к судьбе племянника.
— Я вас слушаю, — сказала она сухо.
— А слушать особо нечего, — Виктор достал из кармана пачку сигарет, но, покосившись на Артёма, убрал обратно. — Давайте сразу к делу. Мой покойный брат оставил после себя кое-какое имущество. Квартира в спальном районе и небольшие сбережения. Всё это по завещанию переходит Артёму. Но мальчику нужен опекун, который будет этим имуществом распоряжаться до его совершеннолетия. Я, как ближайший родственник, имею полное право оформить опеку на себя.
— Вы не ближайший родственник, — спокойно возразила Елена. — Ближайший родственник — это я, бабушка.
Виктор прищурился.
— Бабушка, которая тридцать лет где-то шлялась, а теперь вдруг нашлась, когда квартира и деньги нарисовались? Очень удобно.
— Вы ничего обо мне не знаете, — голос Елены стал ледяным.
— Я знаю достаточно, — отрезал Виктор. — И я знаю закон. У вас нет ни жилья, ни дохода, ни здоровья. Суд не отдаст вам ребёнка. А вот у меня есть всё: бизнес, дом, стабильный доход. Я человек уважаемый, в отличие от некоторых. Так что советую вам добровольно отступить, пока не поздно. Не тратьте моё время и нервы.
— А если не отступлю? — спросила Елена.
Виктор шагнул ближе и понизил голос, чтобы Артём не слышал.
— Тогда я сделаю так, что вы и близко к этому детдому не подойдёте. У меня хорошие юристы. Они найдут, за что зацепиться. Ваш диагноз, ваше прошлое, ваши старые грехи — всё пойдёт в ход. И поверьте, суд встанет на мою сторону.
Он развернулся и пошёл к воротам, не прощаясь. На полпути обернулся и бросил через плечо:
— Подумайте. Пока есть время.
Когда он скрылся за оградой, Артём дёрнул Елену за рукав.
— Кто это был? Почему он злой такой?
— Это твой дядя, — ответила Елена, глядя вслед ушедшему. — И он совсем не злой. Он просто хочет забрать то, что ему не принадлежит.
— Что именно? — не понял Артём.
— Квартиру твоего папы. И деньги. И тебя заодно, чтобы всё выглядело законно.
Артём нахмурился. Он был маленьким, но не глупым. В детском доме дети быстро учатся понимать, когда взрослые врут.
— А ты ему не отдавай, — сказал он серьёзно. — Ни меня, ни папину квартиру.
— Не отдам, — пообещала Елена.
Вечером она позвонила Ольге Васильевне и рассказала о встрече с Виктором. Директор детского дома выслушала её и тяжело вздохнула.
— Я ждала, что он объявится, — сказала она. — После смерти брата он уже наводил справки. Интересовался, есть ли у мальчика наследство и кто его контролирует. Тогда мы ему ничего не сказали, но теперь, когда пошли разговоры об опеке, он, видимо, решил действовать.
— Он может выиграть? — спросила Елена прямо.
— Если найдёт хорошего адвоката — то да, — честно ответила Ольга Васильевна. — У него действительно больше ресурсов. И формально он прав: как дядя он имеет право претендовать на опеку. Вам понадобится сильный юрист, Елена Викторовна. И очень много решимости.
— Решимости у меня хватит, — сказала Елена. — А юриста я найду.
Она положила трубку и села на кровать в своей съёмной квартире. За окном темнело. В комнате было тихо, только холодильник гудел на кухне.
Елена подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Из зеркала глядела бледная, измождённая женщина с тёмными кругами под глазами и платком на голове. Она казалась себе слабой, почти прозрачной. Но внутри неё теперь горел огонь, которого не было уже много лет. Огонь, который зажгли несколько слов, написанных её сыном на обрывке бумаги.
«Позаботься о нём. Только не отдавай его чужим».
Она не отдаст. Чего бы это ни стоило.
Прошло три дня. Елена нашла адвоката по рекомендации Ольги Васильевны. Ирина Сергеевна, немолодая женщина с короткой стрижкой и строгим костюмом, согласилась взяться за дело, узнав подробности.
— У вас непростая ситуация, — сказала она на первой встрече, просматривая документы. — Но не безнадёжная. Я берусь вам помочь. Однако вы должны понимать: если Виктор Николаевич действительно подаст встречный иск, судебный процесс может затянуться на месяцы. У вас хватит здоровья?
— Не знаю, — честно ответила Елена. — Но я буду бороться до последнего.
Ирина Сергеевна кивнула.
— Тогда начинаем подготовку. Первым делом мы подаём заявление об установлении опеки и собираем полный пакет документов. Я также направлю запрос в Росреестр по поводу квартиры, которую упоминал ваш оппонент. Нужно точно знать, кому она сейчас принадлежит и есть ли на неё другие претенденты.
— Другие претенденты? — переспросила Елена. — Кто ещё?
— Мало ли, — пожала плечами адвокат. — Практика показывает, что когда речь заходит о наследстве, родственники начинают появляться из ниоткуда. Бывшая жена, двоюродные братья, кто угодно. Лучше подготовиться заранее.
Эти слова оказались пророческими.
Через неделю, когда Елена в очередной раз приехала навестить Артёма, в детском доме царил переполох. Вахтёрша размахивала руками, воспитательницы бегали по коридору, а из кабинета директора доносились громкие голоса.
Елена вошла в холл и увидела незнакомую женщину. Высокая, яркая, в норковой жилетке и с тщательно уложенными светлыми волосами, она стояла посреди холла и громко требовала позвать директора.
— Я мать! — кричала она. — Я имею право видеть своего сына! Где он? Где Артём?
Воспитательница пыталась её успокоить, но женщина не слушала. Увидев Елену, она резко повернулась к ней.
— А вы кто такая? — спросила она с вызовом.
— Я бабушка Артёма, — ответила Елена, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Женщина расхохоталась.
— Бабушка? Надо же, как мило! А я его мать. Родная мать. Меня Марина зовут. И я пришла забрать своего ребёнка.
Из коридора выглянул Артём. Увидев Марину, он побледнел и попятился. Елена заметила его реакцию и сразу всё поняла: мальчик никогда не видел эту женщину, но инстинктивно чувствовал опасность.
Марина тоже заметила Артёма. Она широко улыбнулась и сделала шаг к нему.
— Сыночек! — пропела она. — Наконец-то я тебя нашла! Иди ко мне, родной!
Артём отступил ещё на шаг и спрятался за Елену. Руки у него дрожали.
— Не знаю такую, — сказал он тихо. — Я её никогда не видел.
Марина перестала улыбаться.
— Конечно, не видел. Я уехала, когда ты был совсем крошечным. Но теперь я вернулась. И ты поедешь со мной. У меня и документы есть.
Она потрясла какой-то бумажкой перед лицом Елены.
— Свидетельство о рождении! Я записана как мать. Этого достаточно.
В холл вышла Ольга Васильевна. Вид у неё был уставший и встревоженный.
— Марина... простите, ваше отчество?
— Просто Марина, — бросила женщина. — Я хочу оформить все бумаги и забрать сына.
— Это не так быстро делается, — спокойно сказала Ольга Васильевна. — Даже если вы действительно мать Артёма, вы не можете просто прийти и увести его. Нужно решение суда о восстановлении в родительских правах. А до этого — генетическая экспертиза, проверка ваших жилищных условий и ещё множество процедур.
— Какая ещё экспертиза? — возмутилась Марина. — Я мать, вот свидетельство!
— Свидетельство можно оспорить, — вмешалась Елена. — Если вы та самая женщина, которая оставила ребёнка в роддоме, то почему вы не объявлялись десять лет? Где вы были, когда мальчик остался совсем один после смерти деда?
Марина сузила глаза. Взгляд у неё стал колючим и холодным.
— А вы, собственно, кто такая, чтобы меня допрашивать? — процедила она. — Вы ребёнку никто. Чужая тётка, которая неизвестно зачем припёрлась в детдом. Я знаю таких, как вы. Наследство учуяли, вот и прибежали.
— Хватит, — твёрдо сказала Ольга Васильевна. — Марина, я прошу вас покинуть помещение. Если вы хотите инициировать процедуру восстановления в родительских правах, подавайте заявление через суд. А сейчас вы пугаете детей.
Марина скривила губы, но спорить не стала. Она поправила жилетку, бросила на Елену уничтожающий взгляд и направилась к выходу. У дверей обернулась.
— Мы ещё увидимся, — сказала она. — И поверьте, вам это не понравится.
Когда дверь за ней закрылась, в холле повисла гнетущая тишина. Артём по-прежнему стоял за спиной Елены, вцепившись в её кофту.
— Это правда моя мама? — спросил он шёпотом.
Ольга Васильевна присела перед ним на корточки.
— Мы не знаем, Тёма. Будем разбираться. Но ты не бойся, тебя никто никому не отдаст просто так. Есть закон, есть суд, и мы все будем на твоей стороне.
Елена обняла внука и прижала к себе. Она чувствовала, как колотится его сердце, и понимала: битва только начинается. Виктор, Марина — они появились не случайно и почти одновременно. И оба интересуются не столько мальчиком, сколько тем, что ему причитается по наследству.
— Ирина Сергеевна, — прошептала Елена, сжимая в кармане телефон. — Нам нужно срочно встретиться. Похоже, у нас теперь двое противников.
Вечером, сидя в своей квартире, она записала в старом блокноте всё, что случилось за день. Имена, даты, фразы. Она боялась, что химиотерапия начнёт отнимать память, и хотела сохранить каждую деталь. Эти записи могли пригодиться в суде. А ещё они помогали ей держаться — потому что, перечитывая их, она видела, сколько уже пройдено, и понимала: останавливаться нельзя.
На следующее утро адвокат подтвердила её опасения. Виктор Николаевич подал встречный иск об установлении опеки над Артёмом и одновременно ходатайство о том, чтобы мальчика на время процесса передали ему. А Марина, как выяснила Ирина Сергеевна, наняла того же самого юриста, что и Виктор. Случайность это была или нет — предстояло выяснить.
Но Елена уже не сомневалась: они действуют сообща. И цель у них одна — завладеть квартирой и сбережениями, а мальчика сплавить куда-нибудь подальше, чтобы не мешал.
Она сидела у окна, смотрела на серое небо и думала о том, сколько же злых людей на свете. А потом вспоминала глаза Артёма, его дрожащие руки, его тихий голос: «Ты не уходи».
И понимала, что будет драться до конца. До самого последнего вдоха. Потому что так велел ей сын. Потому что так требовала совесть. И потому что этот маленький мальчик с веснушками и родинкой у губы теперь был смыслом её жизни. Единственным и последним.
На следующий день Елена встретилась с Ириной Сергеевной в небольшом кафе напротив здания суда. Адвокат пришла с пухлой папкой и без лишних слов разложила на столе документы.
— Ситуация осложнилась, — сказала она, придвигая к Елене чашку с чаем. — Виктор Николаевич требует признать вас недееспособной по состоянию здоровья и отстранить от процесса.
— Недееспособной? — Елена похолодела. — Но я полностью отдаю отчёт своим действиям!
— Суд так не считает, пока не увидит доказательств обратного, — Ирина Сергеевна вынула из папки несколько листов. — Вот ходатайство, которое подал его адвокат. Они ссылаются на ваш диагноз, на выписку из больницы и на то, что вы не в состоянии заботиться о ребёнке физически. Они также требуют, чтобы на время судебного разбирательства Артёма передали под временную опеку Виктора.
Елена сжала чашку так, что побелели костяшки пальцев.
— И что нам делать?
— Для начала — пройти независимую медицинскую экспертизу, — ответила Ирина Сергеевна. — Она подтвердит, что вы дееспособны и можете выполнять обязанности опекуна, несмотря на заболевание. Это раз. Во-вторых, мы должны доказать, что истинная цель Виктора — не забота о ребёнке, а завладение наследством. И в-третьих, нам нужно разобраться с этой внезапно появившейся матерью.
— Марина, — подсказала Елена.
— Да, Марина. Я навела о ней справки. Ничего хорошего. Она действительно записана в свидетельстве о рождении как мать Артёма. Но она ни разу не навещала мальчика за все десять лет. Ни одного письма, ни одного звонка. Сразу после родов она написала отказ от ребёнка и получила за это деньги от деда, Николая Андреевича.
— Деньги? — переспросила Елена. — Он заплатил ей за отказ?
— Именно так. У нас пока нет этому документального подтверждения, но есть косвенные улики. Например, расписка, которую Николай Андреевич оставил в камере хранения вместе с личными вещами. Я подала запрос на доступ к этой ячейке. Если расписка существует, это сильно ударит по позиции Марины в суде.
Елена задумалась. В голове у неё начал складываться пазл.
— Получается, — сказала она медленно, — Виктор и Марина появились почти одновременно и действуют сообща?
— Я в этом почти уверена, — кивнула адвокат. — У них общий юрист. Некий Семён Аркадьевич Гольдман, специалист по имущественным спорам. Весьма дорогой и весьма беспринципный. Он работал с Виктором по делам его бизнеса, а теперь взялся и за это дело. Видимо, Виктор пообещал Марине долю от наследства, если она поможет ему получить опеку.
— Но зачем Марине это нужно? Она же мать, она могла бы сама претендовать на опеку.
— Могла бы, — согласилась Ирина Сергеевна. — Но у неё ещё более шаткое положение, чем у вас. Она бросила ребёнка, получила за это деньги, скрывалась десять лет. Суд вряд ли восстановит её в правах без серьёзных оснований. А вот помочь Виктору за вознаграждение — это вполне реальный план. Она появляется, заявляет о своих правах, создаёт хаос, а потом в нужный момент исчезает, получив свою долю.
Елена отодвинула чашку и уставилась в окно. На улице моросил дождь, прохожие спешили по своим делам, прячась под зонтами. Где-то там, в детском доме, сидел Артём и ждал её. Он не знал, какие силы столкнулись вокруг его маленькой судьбы.
— Я не позволю им, — сказала она тихо. — Я обещала сыну.
— Тогда слушайте план, — Ирина Сергеевна раскрыла ежедневник. — Завтра у нас предварительное заседание. Будут присутствовать все стороны: вы, Виктор, Марина и представитель органов опеки. Судья — Галина Павловна Стрельцова, женщина строгая, но справедливая. Нам нужно произвести на неё хорошее впечатление. Говорить спокойно, уверенно, без слёз и истерик. Вы должны выглядеть как человек, который действительно заботится о ребёнке, а не как истеричная пенсионерка, которая цепляется за внука из чувства вины.
— Я поняла, — Елена расправила плечи. — Я справлюсь.
Вечером она поехала в детский дом. Артём ждал её в холле, но уже не один — рядом с ним сидела пожилая воспитательница и читала ему книжку. Увидев бабушку, мальчик вскочил и побежал навстречу.
— Ты сегодня долго! Я волновался!
— Прости, родной, — Елена присела перед ним и взяла за руки. — У меня были важные дела.
— Из-за того дяди? — Артём нахмурился. — И из-за той тёти?
— Да, — честно призналась Елена. — Они хотят забрать тебя к себе.
— Я не хочу к ним, — Артём мотнул головой. — Особенно к тёте. Она страшная. У неё глаза злые.
— А я тебе расскажу, что мы будем делать, — Елена подвела его к скамейке у окна. — Завтра будет суд. Судья — очень важная женщина, она будет решать, с кем ты будешь жить. Ты тоже будешь там, и тебя спросят, чего ты хочешь.
— Меня? — удивился Артём. — Прямо в суде?
— Да. И ты должен сказать правду. Рассказать, что ты хочешь жить со мной. Что ты боишься того дядю и ту тётю. Говори всё, что думаешь. Никто тебя за это не накажет.
Артём притих и задумался. Он смотрел в окно, за которым сгущались сумерки, и молчал. Потом вдруг вспомнил что-то и полез в карман.
— Бабушка, я вчера нашёл одну вещь. Я хотел тебе отдать, но забыл.
Он протянул Елене мятый конверт. На пожелтевшей бумаге не было никаких надписей, только потёртый сгиб посередине.
— Что это? — спросила Елена.
— Дедушка дал, — пояснил Артём. — Когда он умирал, он сказал: «Передашь той женщине, которая придёт за тобой». Я сначала потерял, а потом нашёл в старом рюкзаке. Там внутри что-то лежит.
Елена осторожно открыла конверт. Внутри лежала ещё одна фотография, совсем старая, выцветшая от времени. На ней была молодая девушка с младенцем на руках. Девушка улыбалась, но глаза у неё были уставшие и грустные. Елена перевернула снимок. На обороте корявым почерком, явно Николая Андреевича, было написано: «Марина. Роддом номер три. Двадцатое апреля. Сто тысяч рублей».
И ниже, другим почерком, более аккуратным: «Если эта женщина объявится — не верь ни единому слову. Она продала ребёнка и сбежала».
Елена почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— Артём, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты просто чудо. Ты понимаешь это? Ты настоящее чудо.
Мальчик не понял, за что его хвалят, но улыбнулся. Ему нравилось, когда бабушка была им довольна.
На следующее утро Елена надела свой лучший костюм — тёмно-синий пиджак и юбку, купленные ещё в прошлой жизни, когда она работала в офисе. Голову повязала светлым платком, подкрасила губы. Из зеркала на неё смотрела всё ещё бледная, но собранная и решительная женщина.
Здание суда встретило её гулом голосов и запахом старых папок. В коридоре уже толпились люди — адвокаты с портфелями, посетители с тревожными лицами, судебные приставы в форме.
Ирина Сергеевна ждала её у входа в зал номер три.
— Артёма привезли? — первым делом спросила Елена.
— Да, он в комнате для свидетелей с психологом. Волнуется, конечно, но держится. Ваш внук — крепкий парень.
Они вошли в зал. Судья Галина Павловна Стрельцова уже сидела за высоким столом — седая, строгая, с цепким взглядом. Слева от неё расположился секретарь с ноутбуком. В зале также находились представители опеки — двое мужчин в костюмах, которые что-то тихо обсуждали между собой.
Виктор Николаевич сидел на скамье напротив. Рядом с ним — лощёный мужчина в дорогом костюме, с золотыми запонками и гладко выбритым лицом. Семён Аркадьевич Гольдман, догадалась Елена. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, восседала Марина. На ней было ярко-красное платье, совершенно неуместное в суде, и она с вызовом разглядывала Елену.
— Начинаем предварительное слушание, — объявила судья, постучав молоточком. — Слушается дело об установлении опеки над несовершеннолетним Артёмом Алексеевичем Сорокиным. В качестве претендентов заявлены Елена Викторовна Сорокина, бабушка по отцовской линии, Виктор Николаевич Сорокин, дядя, и Марина Владимировна Трофимова, биологическая мать.
Она обвела зал взглядом.
— Стороны присутствуют. Прошу истцов изложить свои позиции.
Первым поднялся Гольдман. Он говорил гладко, уверенно, с лёгкой улыбкой.
— Ваша честь, мой доверитель Виктор Николаевич Сорокин является ближайшим дееспособным родственником мальчика. Он располагает стабильным доходом, собственной квартирой, хорошей репутацией и готов обеспечить ребёнку достойные условия проживания. В отличие от Елены Викторовны, которая, при всём уважении, тяжело больна, не имеет постоянного источника дохода и, по сути, сама нуждается в уходе. Мы просим суд назначить Виктора Николаевича опекуном, а также передать ему мальчика на время процесса.
Судья перевела взгляд на Ирину Сергеевну.
— Сторона ответчика, вам слово.
Ирина Сергеевна поднялась. Она говорила спокойно, но каждое её слово било точно в цель.
— Ваша честь, моя подзащитная действительно больна. Но болезнь не лишила её ни разума, ни способности любить и заботиться о родном человеке. Елена Викторовна — единственная бабушка мальчика, и она доказала свои намерения делом: она продала всё своё имущество, чтобы обеспечить внука, она оформила временную регистрацию, она прошла все необходимые медицинские комиссии и готова пройти дополнительные. Мы также хотим обратить внимание суда на то, что интерес Виктора Николаевича к судьбе племянника возник только после того, как стало известно о наследстве, оставленном мальчику его покойным отцом.
— Это ложь! — вскинулся Виктор. — Я всегда заботился о брате и его семье!
— Тишина в зале, — судья постучала молоточком. — Продолжайте, адвокат.
— Более того, — Ирина Сергеевна сделала паузу, — у нас есть основания полагать, что господин Сорокин и госпожа Трофимова действуют в сговоре. Их интересы представляет один и тот же юрист, что само по себе наводит на размышления.
Гольдман снисходительно улыбнулся.
— Ваша честь, это домыслы. Я действительно консультирую обоих клиентов, но это не означает сговора. Мои клиенты независимы в своих требованиях.
Марина внезапно встала и заговорила, не дожидаясь разрешения.
— Я мать! — выкрикнула она. — Я родила этого ребёнка! И я хочу его вернуть! Какие ещё нужны доказательства?
Судья строго посмотрела на неё.
— Сядьте. Вы будете говорить, когда вам предоставят слово.
Марина села, но продолжала сверлить Елену ненавидящим взглядом.
Дальше слушание пошло по протоколу. Зачитали документы, изучили медицинские справки, выслушали представителя опеки. Тот сообщил, что органы опеки пока не готовы дать однозначную рекомендацию и просят время на дополнительную проверку всех кандидатов.
Затем в зал пригласили Артёма.
Он вошёл в сопровождении психолога — маленький, напряжённый, в чистенькой рубашке, которую ему выдали в детском доме. Увидев столько взрослых людей, он замешкался у порога, но потом заметил Елену и чуть успокоился.
— Артём, — судья заговорила мягче, чем с взрослыми. — Подойди, пожалуйста, ближе. Не бойся, здесь никто тебя не обидит. Ты знаешь, зачем мы тебя пригласили?
— Да, — ответил мальчик тихо. — Чтобы спросить, с кем я хочу жить.
— Верно. По закону мы должны учитывать твоё мнение. Тебе десять лет, ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать такие вещи. Ты можешь сказать нам правду?
— Да.
— Тогда скажи: с кем из этих людей ты хотел бы жить?
Артём обвёл глазами зал. Виктор смотрел на него с наигранной лаской, Марина — с нетерпением. Елена — с волнением и надеждой.
— С бабушкой, — сказал Артём твёрдо. — Я хочу жить с бабушкой Леной.
Марина дёрнулась, но судья остановила её жестом.
— Почему? — спросила Галина Павловна. — Почему ты выбираешь бабушку?
— Потому что она меня любит, — просто ответил мальчик. — Она не бросила меня, как другие. Она пришла ко мне. А эти... — он запнулся, подбирая слово, — эти чужие. Я их не знаю.
— Но эта женщина — твоя мать, — судья указала на Марину. — Ты понимаешь это?
— Она мне не мать, — Артём покачал головой. — Мать заботится о своём ребёнке. Она не бросает его на десять лет. Дедушка рассказывал мне про неё. Он говорил, что она продала меня за деньги.
В зале повисла гробовая тишина.
Марина вскочила со своего места.
— Это ложь! — закричала она. — Он всё врёт! Это его научили!
— Сядьте! — голос судьи прозвенел как сталь. — Или я велю приставу вывести вас из зала.
Марина села, но лицо её перекосилось от злости.
Ирина Сергеевна поднялась и обратилась к судье.
— Ваша честь, в свете сказанного я ходатайствую о приобщении к делу новых доказательств. Это конверт, который покойный дед ребёнка оставил перед смертью. В нём находится фотография и записка, касающаяся госпожи Трофимовой.
Она передала конверт судье. Галина Павловна надела очки, внимательно изучила содержимое и нахмурилась.
— Здесь написано: «Если эта женщина объявится — не верь ни единому слову. Она продала ребёнка и сбежала». Это серьёзное заявление.
— Я протестую! — вскочил Гольдман. — Это не заверено нотариусом, это может быть подделкой!
— Мы не утверждаем, что это нотариально заверенный документ, — спокойно ответила Ирина Сергеевна. — Мы просто просим приобщить его как вещественное доказательство и учесть в совокупности с другими фактами. А также ходатайствуем о вызове свидетеля — заведующей родильным отделением, которая может подтвердить факт отказа госпожи Трофимовой от ребёнка и получения ею денежного вознаграждения.
Судья помолчала, размышляя.
— Ходатайство удовлетворяется. Объявляю перерыв на две недели для проведения дополнительной проверки и вызова свидетелей. На время перерыва ребёнок остаётся в Детском доме номер семь. Сторонам рекомендуется воздержаться от давления на несовершеннолетнего.
Она постучала молоточком, и слушание закончилось.
В коридоре Марина догнала Елену и схватила её за рукав.
— Думаешь, победила? — прошипела она. — Это только начало. У меня тоже есть козыри. Ты ещё пожалеешь.
Она резко развернулась и пошла прочь, цокая каблуками по мраморному полу.
Виктор вышел следом и остановился рядом с Еленой.
— Зря ты это затеяла, — сказал он негромко. — Мальчик всё равно будет моим. Так или иначе. У тебя просто нет ресурсов тянуть этот процесс. Ты проиграешь.
— Посмотрим, — ответила Елена.
Вечером она снова сидела у окна в своей съёмной квартире и смотрела на городские огни. В руках у неё была та самая записка Николая Андреевича, которую она перечитывала снова и снова.
«Если эта женщина объявится — не верь ни единому слову. Она продала ребёнка и сбежала».
Значит, старик действительно мучился виной. Мало того, что он когда-то выгнал Елену, так ещё и стал свидетелем того, как другая женщина бросила его внука. Он заплатил ей, чтобы она исчезла, но сохранил улики. Зачем? Наверное, предвидел, что когда-нибудь она вернётся. И хотел защитить мальчика даже после своей смерти.
Теперь у Елены были эти улики. Но Марина упомянула какие-то козыри. Что она имела в виду?
Ответ не заставил себя ждать.
Через три дня Ирина Сергеевна позвонила и сказала тревожным голосом:
— Елена Викторовна, у нас проблема. Марина подала ходатайство о проведении генетической экспертизы в частной клинике. И предоставила заключение, которое подтверждает её материнство с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента.
— Но это же правда, — удивилась Елена. — Она ведь действительно мать.
— Да, но проблема в том, что экспертиза проведена в лаборатории, которая принадлежит деловому партнёру Виктора Николаевича. И есть подозрение, что заключение подделано. Точнее, подделано не само материнство, а дата проведения анализа. Они датируют его так, будто Марина прошла тест несколько лет назад, что объяснило бы её долгое отсутствие. Якобы она искала ребёнка всё это время.
— Но это же легко проверить! — воскликнула Елена.
— Легко, — согласилась адвокат. — Но для этого нужна независимая экспертиза. А её назначает суд. Мы, конечно, потребуем повторного анализа в государственной лаборатории. Это затянет процесс ещё на несколько недель.
Елена почувствовала, как к горлу подступает ком. Время. Всё упиралось во время. У неё его было катастрофически мало, а враги, казалось, только и делали, что тянули и затягивали процесс.
— А что с распиской Николая Андреевича? — спросила она. — Мы сможем доказать, что Марина продала ребёнка?
— Я жду ответа из банка, — сказала Ирина Сергеевна. — Николай Андреевич хранил кое-какие документы в банковской ячейке. Если расписка там, мы получим её в ближайшие дни. Но есть один нюанс. Даже если мы докажем, что Марина получила деньги за отказ от ребёнка, это не лишает её родительских прав автоматически. Это лишь основание для суда рассмотреть вопрос о её недобросовестности.
— Но этого достаточно?
— В совокупности с остальными фактами — да. Если мы докажем, что она не интересовалась ребёнком десять лет, что она получила деньги за отказ, что она вступила в сговор с Виктором — у неё не останется шансов. Но всё это нужно доказать. А доказательства требуют времени.
Елена закрыла глаза. Она представила лицо Артёма, его испуганные глаза, его тихий голос: «Ты не уходи». И сказала:
— Значит, мы будем тянуть столько, сколько потребуется. Я не сдамся.
В этот же день она поехала в детский дом. Артём сидел в игровой комнате и рисовал что-то цветными карандашами.
— Что рисуешь? — спросила Елена, присаживаясь рядом.
— Дом, — ответил мальчик. — Вот тут буду я, а тут ты. И ещё собака. Я всегда хотел собаку.
Елена посмотрела на рисунок. Кривоватый домик, две фигурки — большая и маленькая, и жёлтое пятно, которое, видимо, должно было изображать солнце.
— Будет у нас собака, — пообещала она. — Как только всё закончится, обязательно заведём.
— А когда всё закончится? — спросил Артём, не отрываясь от рисования.
— Скоро, родной. Очень скоро.
Мальчик вдруг отложил карандаш и посмотрел на неё серьёзно.
— Бабушка, а ты не умрёшь?
Елена вздрогнула. Она не знала, что ответить. Врать не хотелось, но и правда была слишком жестокой для десятилетнего ребёнка.
— Все люди когда-нибудь умирают, — сказала она осторожно. — Но я обещаю тебе: я буду с тобой столько, сколько смогу. И я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности. Чтобы тебя никто не обидел.
Артём помолчал, обдумывая её слова. Потом кивнул и снова взялся за карандаш.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я нарисую тебе ещё одну собаку. Для храбрости.
Елена смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается тепло. Этот мальчик, прошедший через столько потерь, сохранил способность верить, надеяться и рисовать собак для храбрости. Ради него стоило бороться. Ради него стоило жить.
Прошло ещё несколько дней. Елена продолжала ходить на процедуры, принимать лекарства и готовиться к следующему заседанию. Ирина Сергеевна сообщила, что банковская ячейка вскрыта и расписка найдена.
— Это бомба, — сказала адвокат, разглядывая пожелтевший листок. — Здесь чёрным по белому: «Я, Марина Владимировна Трофимова, получила от Николая Андреевича Сорокина сто тысяч рублей в качестве компенсации за отказ от родительских прав на новорождённого сына Артёма. Обязуюсь не претендовать на ребёнка в будущем». Подпись, дата, даже паспортные данные.
— Но это же незаконно, — заметила Елена. — Разве можно купить отказ от ребёнка?
— Конечно, незаконно, — кивнула Ирина Сергеевна. — Но это доказывает, что Марина солгала суду, когда утверждала, будто всё это время искала сына. Она не искала. Она получила деньги, подписала бумагу и исчезла. Это делает её позицию шаткой как карточный домик.
— А что с экспертизой?
— Суд назначил повторную в государственной лаборатории. Результаты будут через десять дней. Если они совпадут с первой, материнство подтвердится. Но это уже не важно. Даже если она мать, её поведение дисквалифицирует её как опекуна. Суд не отдаст ребёнка женщине, которая продала его за сто тысяч.
Елена вздохнула с облегчением. Впервые за долгое время она почувствовала, что чаша весов склоняется в её сторону.
Второе судебное заседание началось в десять утра. В зале было душно, несмотря на открытую форточку. Солнце било в окна, и на полу лежали длинные светлые полосы. Елена сидела на скамье рядом с Ириной Сергеевной и нервно теребила край платка.
Напротив расположились Виктор с Гольдманом. Виктор выглядел уверенно: дорогой тёмно-синий костюм, начищенные до блеска туфли, на запястье поблёскивали часы. Он изредка поглядывал на Елену с выражением спокойного превосходства. Марина на этот раз оделась скромнее, но её выдавали глаза — злые и беспокойные, они так и бегали по залу.
Судья Галина Павловна заняла своё место и сразу перешла к делу.
— Заседание продолжается. На прошлом слушании мы заслушали мнение несовершеннолетнего Артёма Сорокина, который выразил желание проживать с бабушкой по отцовской линии. Также были приобщены новые доказательства, требующие проверки. Сторона ответчика, вы готовы предоставить результаты независимой экспертизы?
Ирина Сергеевна поднялась.
— Да, ваша честь. Государственная лаборатория завершила генетический анализ. Результаты подтверждают, что Марина Владимировна Трофимова действительно является биологической матерью Артёма. Однако это не отменяет того факта, что она отказалась от ребёнка сразу после родов и не участвовала в его жизни на протяжении десяти лет.
— Я уже говорила! — вскинулась Марина. — Я уехала работать! Я не могла его содержать!
— Сядьте, — судья даже не подняла головы. — Вам предоставят слово позже.
Ирина Сергеевна продолжила:
— Кроме того, ваша честь, мы хотели бы приобщить к делу ещё один документ. Это расписка, найденная в банковской ячейке покойного Николая Андреевича Сорокина.
Она передала листок секретарю, а тот — судье. Галина Павловна надела очки и принялась читать. По мере чтения её лицо становилось всё более суровым.
— «Я, Марина Владимировна Трофимова, получила от Николая Андреевича Сорокина сто тысяч рублей в качестве компенсации за отказ от родительских прав на новорождённого сына. Обязуюсь не претендовать на ребёнка в будущем», — прочитала она вслух. — Здесь стоит подпись и дата. Госпожа Трофимова, это ваша подпись?
Марина побледнела. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова.
— Это ваша подпись? — повторила судья.
— Я не помню, — выдавила Марина. — Может, и моя. Но это было десять лет назад! Я была в отчаянии! У меня не было выхода!
— У вас был выход, — спокойно возразила Ирина Сергеевна. — Вы могли обратиться в органы опеки, оформить временное помещение ребёнка в дом малютки, сохранив за собой родительские права. Вы могли попросить помощи у социальных служб. Но вы предпочли взять деньги и исчезнуть. А теперь, когда ребёнок получил наследство, вы внезапно вспомнили о материнских чувствах.
Гольдман вскочил с места.
— Ваша честь, я протестую! Эта расписка не имеет юридической силы! Она составлена без нотариуса, без свидетелей, и, возможно, является подделкой!
— Мы можем провести почерковедческую экспертизу, — парировала Ирина Сергеевна. — Но даже без неё этот документ в совокупности со свидетельскими показаниями рисует ясную картину. Госпожа Трофимова получила деньги и скрылась. Десять лет она не вспоминала о сыне. А теперь, когда на горизонте замаячила квартира и сбережения, она вдруг решила вернуться.
— Это клевета! — закричала Марина. — Вы всё врёте! Вы просто хотите отнять у меня сына!
Судья постучала молоточком.
— Тишина! Я предупреждаю последний раз. Ещё одна вспышка — и я удалю вас из зала.
Марина затихла, вцепившись побелевшими пальцами в край скамьи.
После короткого перерыва слово предоставили свидетелям. Первой вызвали заведующую родильным отделением — пожилую женщину с уставшим лицом и тихим голосом. Она подтвердила, что Марина действительно родила мальчика и через три дня написала официальный отказ.
— Она сказала, что не готова воспитывать ребёнка, — рассказывала заведующая. — Что у неё нет ни денег, ни жилья. Мы предложили ей временное помещение в дом малютки, но она отказалась. Сказала, что хочет начать новую жизнь и ребёнок будет только мешать.
— А приходил ли к ней кто-нибудь в роддом? — спросила Ирина Сергеевна.
— Да, приходил мужчина. Пожилой, представительный. Назвался дедушкой ребёнка. Сказал, что уладит всё сам. Я видела, как он передавал ей конверт.
— Спасибо, — кивнула Ирина Сергеевна. — У меня больше нет вопросов.
Гольдман попытался оспорить показания, но у него ничего не вышло. Свидетельница говорила спокойно и уверенно, и было видно, что она ничего не придумывает.
Затем вызвали Ольгу Васильевну. Директор детского дома рассказала о том, как Елена впервые пришла к ним, как принесла деньги и как Артём узнал её по фотографии. Она описала реакцию мальчика — его радость, его надежду, его страх перед незнакомыми людьми.
— Когда появилась Марина, — добавила Ольга Васильевна, — Артём испугался. Он сказал, что никогда её не видел и не хочет с ней жить. Я считаю, что передача ребёнка женщине, которая бросила его в младенчестве, нанесёт ему серьёзную психологическую травму.
После Ольги Васильевны настала очередь Виктора. Он вышел к трибуне и заговорил, стараясь звучать убедительно.
— Ваша честь, я не спорю, что у Марины сложная история. Но я здесь не для того, чтобы её защищать. Я здесь ради Артёма. Мой покойный брат Алексей был порядочным человеком, он бы хотел, чтобы о его сыне заботился кто-то из семьи. Я — родной дядя мальчика. У меня стабильный бизнес, квартира в центре города, дача за городом. Я могу дать ему хорошее образование, оплатить лечение, если понадобится, обеспечить достойное будущее. А что может дать ему Елена Викторовна? Она больна. У неё нет ни жилья, ни доходов. Она сама нуждается в уходе. Разве справедливо взваливать на неё ответственность за десятилетнего ребёнка?
Судья посмотрела на Елену.
— Елена Викторовна, что вы можете ответить?
Елена поднялась. Ноги дрожали, но голос звучал ровно.
— Ваша честь, я не буду спорить с тем, что я больна. Да, у меня рак. Четвёртая стадия. Но я прошла медицинскую комиссию, и врачи признали меня дееспособной. Я могу заботиться о внуке. Я сняла квартиру, я оформила все документы, я готова работать на дому. У меня есть сбережения — всё, что я копила много лет. Я не прошу у государства ни копейки. Я прошу только одного: позвольте мне быть рядом с внуком столько, сколько мне осталось.
Она перевела дыхание и продолжила:
— Виктор Николаевич говорит о заботе. Но где он был все эти годы? Где он был, когда его брат погиб, а мальчик остался сиротой? Где он был, когда умирал дедушка Николай Андреевич? Я вам скажу где. Он занимался своим бизнесом. Он не пришёл на похороны брата. Он ни разу не навестил племянника в детском доме. А теперь, когда речь зашла о наследстве, он вдруг вспомнил о родственных чувствах.
Виктор побагровел.
— Вы не смеете! — рявкнул он. — Вы сами бросили сына тридцать лет назад! Кто вы такая, чтобы судить меня?
— Да, — тихо сказала Елена. — Я бросила сына. И я заплатила за это тридцатью годами одиночества и вины. Но я пришла к внуку не ради квартиры. Я пришла, потому что мой сын попросил меня об этом. В своей записке. Той самой, которую читали на прошлом заседании. Он просил позаботиться о его ребёнке. И я сделаю это. Чего бы мне это ни стоило.
В зале стало тихо. Даже Гольдман, который до этого что-то записывал в блокноте, остановился и посмотрел на Елену.
Судья отложила ручку.
— Суд заслушал стороны. Объявляется перерыв до завтра. Завтра мы заслушаем заключение органов опеки и вынесем решение.
Елена вышла в коридор на ватных ногах. Артём ждал её там вместе с психологом. Увидев бабушку, он бросился к ней.
— Ну что? Что они сказали?
— Пока ничего, — Елена присела перед ним и взяла за руки. — Завтра всё решат. Но я думаю, что всё будет хорошо.
— Правда?
— Правда.
Артём кивнул, но в глазах у него всё равно стояла тревога. Он слишком много раз терял близких, чтобы верить в хорошие концы.
В этот момент к ним подошёл Виктор. Он был зол, но старался держать себя в руках.
— Послушай, парень, — обратился он к Артёму, наклонившись к нему. — Ты зря меня боишься. Я твой дядя. Я хочу тебе добра.
Артём отступил на шаг и спрятался за Елену.
— Я не хочу с вами жить, — сказал он. — Я уже сказал.
— Тебе просто нужно время привыкнуть, — продолжал Виктор, не обращая внимания на его слова. — Поживёшь у меня пару месяцев — и поймёшь, что я прав.
— Он сказал нет, — твёрдо произнесла Елена. — Оставьте мальчика в покое.
Виктор выпрямился и посмотрел на неё с плохо скрываемой ненавистью.
— Завтра посмотрим, кто будет смеяться последним, — процедил он и ушёл.
Вечером Ирина Сергеевна заехала к Елене, чтобы обсудить последние детали.
— У меня хорошие новости и плохие, — сказала она, усаживаясь на кухне. — Хорошие: органы опеки подготовили заключение. Они рекомендуют назначить опекуном вас.
Елена чуть не выронила чашку.
— Правда? Но почему? Я думала, они сомневаются...
— Сомневались, — кивнула адвокат. — Но после того, как вы дали показания, и после того, как выяснились подробности с Мариной и Виктором, их позиция изменилась. Они учли желание ребёнка, учли ваше родство и учли то, что вы — единственный кандидат, у которого нет корыстных мотивов.
— А плохие новости? — спросила Елена, всё ещё не веря своему счастью.
— Плохие новости — это Гольдман. Он подал ходатайство о том, чтобы вам назначили дополнительную психиатрическую экспертизу. Якобы есть сомнения в вашей адекватности.
— Но это же бред! — возмутилась Елена.
— Конечно, бред. Но пока экспертизу не проведут, решение суда будет отложено. А Гольдману только это и нужно. Он тянет время. Рассчитывает, что вы не выдержите.
Елена задумалась. Она действительно чувствовала, как болезнь подтачивает её силы. Но сдаваться было нельзя.
— Я выдержу, — сказала она. — Я обещала Артёму.
На следующий день зал суда был полон. Пришли воспитательницы из детского дома, пришла Ольга Васильевна, пришёл представитель опеки. Даже вахтёрша с первого этажа приехала — та самая, что плакала, когда Елена впервые появилась в детдоме.
Судья Галина Павловна огласила решение.
— Изучив материалы дела, выслушав стороны, свидетелей и заключение органов опеки, суд постановляет: в удовлетворении иска Виктора Николаевича Сорокина об установлении опеки отказать. В удовлетворении иска Марины Владимировны Трофимовой о восстановлении в родительских правах отказать. Установить опеку над несовершеннолетним Артёмом Алексеевичем Сорокиным в пользу Елены Викторовны Сорокиной.
Елена не могла поверить своим ушам. Она сидела неподвижно, глядя на судью, и только когда Ирина Сергеевна легонько толкнула её локтем, поняла, что всё кончено.
— Суд также постановляет, — продолжала Галина Павловна, — что ввиду состояния здоровья опекуна органам опеки надлежит осуществлять регулярный контроль за условиями проживания ребёнка и при необходимости оказывать содействие в уходе. Решение может быть обжаловано в течение тридцати дней.
Марина вскочила со своего места.
— Это несправедливо! — закричала она. — Я его мать! Вы не имеете права!
— Пристав, выведите её из зала, — распорядилась судья.
Марину подхватили под руки. Она вырывалась и кричала что-то о продажных судьях и о том, что её лишили ребёнка. Двери за ней захлопнулись, и крик оборвался.
Виктор сидел молча, стиснув зубы. Он был бледен, на лбу выступила испарина. Гольдман что-то шептал ему на ухо, но он только качал головой.
Елена вышла из здания суда и вдохнула прохладный воздух. На улице шёл мелкий дождь, небо было затянуто серыми тучами, но ей казалось, что светит солнце.
Артём ждал её на крыльце. Он стоял в своей старенькой курточке, сунув руки в карманы, и смотрел на дверь. Увидев бабушку, он побежал к ней и повис на шее.
— Всё? — спросил он, задыхаясь. — Мы выиграли?
— Выиграли, — Елена прижала его к себе. — Ты едешь домой. К нам домой.
Они стояли под дождём и обнимались, а мимо них шли люди с зонтами, спеша по своим делам. И никто не знал, что только что в этом сером здании решилась судьба маленького мальчика и пожилой женщины.
Прошло три дня после суда. Елена и Артём обживали съёмную квартиру. Мальчик разложил свои немногочисленные вещи в старом платяном шкафу, расставил на подоконнике камушки, которые собирал ещё при дедушке, и повесил над кроватью рисунок с жёлтой собакой. Елена смотрела на него и удивлялась: в доме стало будто светлее.
Она купила швейную машинку в рассрочку и взяла первый заказ — подшить шторы соседке. Работала медленно, часто отдыхала, но дело продвигалось. Артём крутился рядом, подавал нитки, задавал вопросы. Его интересовало всё — почему иголка не ломается, зачем нужен напёрсток, можно ли из старого лоскутка сшить ему рюкзак.
— Можно, — говорила Елена. — Только позже, когда со шторами закончу.
— А когда ты закончишь? — допытывался внук.
— Скоро, родной.
Она гладила его по голове и думала о том, сколько же у неё накопилось нерастраченной нежности. Тридцать лет она не позволяла себе любить, а теперь каждый день открывал в ней что-то новое, давно забытое.
В середине недели позвонила Ирина Сергеевна.
— Елена Викторовна, у меня для вас известие. Виктор Николаевич подал апелляцию. Он оспаривает решение суда.
У Елены сжалось сердце.
— У него есть шансы?
— Практически никаких, — спокойно ответила адвокат. — Решение вынесено на основании веских доказательств и с учётом мнения ребёнка. Апелляционная инстанция такие решения отменяет крайне редко. Но процесс займёт ещё месяц, а может, и два. Я прошу вас не волноваться. Продолжайте жить своей жизнью.
Елена поблагодарила и повесила трубку. Выходило, что Виктор не сдался. Что ж, этого следовало ожидать. Но теперь, когда Артём был с ней, никакие угрозы не казались ей такими страшными.
Шли недели. Артём начал ходить в новую школу — обычную общеобразовательную, в десяти минутах от дома. В детском доме он учился не очень охотно, но теперь, по словам классной руководительницы, его будто подменили: тянул руку на уроках, первым вызывался дежурить, после занятий бежал домой, а не задерживался во дворе.
— Ему нравится, что его ждут, — объяснила Елене учительница на первом родительском собрании. — Это очень важно для ребёнка. Когда есть ради кого стараться.
Елена кивала и записывала в блокнот список того, что нужно купить к следующей четверти.
Органы опеки провели первую проверку через месяц после решения суда. Инспектор, немолодая женщина с усталым лицом, пришла без предупреждения, осмотрела квартиру, заглянула в холодильник, поговорила с Артёмом отдельно. Он потом рассказывал Елене, что его спрашивали, кормит ли бабушка, не обижает ли, есть ли у него место для уроков.
— А ты что ответил? — спросила Елена.
— Что бабушка самая лучшая. И что у нас теперь есть собака.
— Но у нас же нет собаки, — удивилась Елена.
— Есть, — Артём показал на рисунок, приклеенный к стене. — Ты же обещала.
Инспектор ушла довольная. В заключении написали, что условия проживания удовлетворительные, жалоб нет, эмоциональное состояние ребёнка стабильное.
Елена выдохнула. Одно препятствие позади.
Но болезнь не отступала. Химиотерапия, которую она проходила раз в три недели, выматывала её сильнее, чем раньше. После процедур она лежала пластом, не в силах подняться, и Артём приносил ей чай, сидел рядом, рассказывал, что было в школе. Иногда она засыпала, не дослушав, и просыпалась оттого, что он укрывал её пледом.
— Ты моя сиделка, — улыбнулась она однажды.
— Нет, я твой внук, — поправил он серьёзно. — И я за тобой присмотрю.
Через полтора месяца после суда апелляционная инстанция оставила решение без изменений. Виктор проиграл. Ирина Сергеевна сообщила об этом коротким звонком и добавила:
— Теперь всё. Больше он ничего не сможет сделать. Живите спокойно.
Марина, как выяснилось, и вовсе не стала подавать жалобу. После последнего заседания она исчезла из города. Кто-то говорил, что уехала в соседний регион, кто-то — что вернулась в свой салон красоты и больше не желает вспоминать о ребёнке. Елене было всё равно. Главное, что Артём остался с ней.
Осень сменилась зимой. Выпал первый снег. Елена чувствовала себя хуже. Врач, наблюдавший её в онкологическом центре, говорил осторожные слова: «динамика не очень хорошая», «лучше лечь в стационар», «нужно наблюдение». Она отмахивалась, но однажды утром просто не смогла встать с постели.
Артём испугался. Он набрал номер Ирины Сергеевны — единственный телефон, который помнил наизусть, кроме бабушкиного.
Ирина Сергеевна приехала через двадцать минут. Увидев Елену, она без лишних слов вызвала скорую.
В больнице Елену положили в отдельную палату. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, за окном падал снег. Артёма к ней пускали каждый день после школы. Он сидел у кровати, держал её за руку и рассказывал про контрольную по математике, про то, как слепил снеговика, про то, что Ирина Сергеевна принесла ему новые ботинки.
— Хорошие? — слабым голосом спрашивала Елена.
— Очень. На меху.
— Ну и славно.
Однажды он принёс с собой старую фотографию — ту самую, с которой всё началось. Положил на тумбочку рядом с капельницей.
— Чтобы ты не забывала, — сказал он.
— Я никогда не забывала, — ответила Елена.
В середине декабря она попросила позвать нотариуса. Пожилой мужчина в очках пришёл прямо в палату, разложил бумаги на прикроватном столике. Елена оформила завещание. Всё, что у неё осталось — деньги на счету, швейная машинка, немногочисленные украшения, — она завещала Артёму. Опекуном на случай своей смерти она попросила стать Ирину Сергеевну, и та согласилась.
— Я понимаю, о чём вы просите, — сказала адвокат, когда нотариус ушёл. — Это большая ответственность. Но я к ней готова. Я привязалась к мальчику.
— Я знаю, — ответила Елена. — Потому и прошу. Вы единственный человек, которому я доверяю.
На следующий день пришла Ольга Васильевна. Она принесла апельсины и книжку для Артёма.
— Как вы? — спросила она, присаживаясь на край кровати.
— Уже не очень, — честно ответила Елена. — Но я своё главное дело сделала.
— Вы спасли его, — тихо сказала Ольга Васильевна. — Вы понимаете это? Спасли. Он был потерянный, испуганный мальчик, а теперь у него есть семья. Пусть даже так.
— У него есть всё, — поправила Елена.
В двадцатых числах декабря Елене стало совсем плохо. Врач сказал Ирине Сергеевне, что счёт идёт на дни. Она не стала скрывать это от Артёма. Посадила его рядом с собой, обняла и объяснила всё, как взрослому.
— Бабушка скоро уйдёт, — сказала она. — Не потому, что не хочет остаться. А потому, что болезнь сильнее. Но она хочет, чтобы ты знал: она тебя очень любит. И я тебя не брошу. Ты будешь жить со мной.
Артём выслушал и заплакал. Он плакал долго, взахлёб, уткнувшись ей в плечо. А потом вытер слёзы и сказал:
— Я хочу к ней.
На следующий день он сидел у постели Елены и рассказывал ей сказку, которую сочинил сам. Про мальчика, который нашёл свою бабушку после долгой разлуки, и про то, как они построили дом и завели собаку. Елена слушала с закрытыми глазами, и на губах её блуждала слабая улыбка.
Вечером она попросила Артёма принести ту самую записку, которую написал её сын. Мальчик знал её наизусть, но всё равно принёс. Елена попросила прочитать.
— «Если когда-нибудь моя мама найдётся, скажите ей одну вещь, — начал Артём, и голос его дрогнул. — Я её никогда не винил. Когда я узнал, что от меня отказались, я сначала обиделся. Но потом дедушка Николай рассказал, как ей было трудно. Совсем девчонка, без денег, без поддержки. Она подарила мне жизнь и оставила в хорошем месте, где меня быстро усыновили. У меня была семья. А ей, наверное, было гораздо хуже...»
Он читал до конца, а Елена слушала. Когда он закончил, она открыла глаза и посмотрела на него.
— Спасибо, — прошептала она. — Теперь всё правильно.
Утром она умерла. Ушла тихо, во сне, будто просто перестала дышать.
Похороны были скромными. Но проститься пришло много людей: воспитательницы из детского дома, Ольга Васильевна, вахтёрша, классная руководительница Артёма, соседка со шторами, даже та самая судья Галина Павловна — по личной инициативе.
Артём стоял у гроба в новом пальто, которое купила ему Ирина Сергеевна, и держал в руках старую фотографию. Он не плакал. Он смотрел на лицо бабушки, спокойное и умиротворённое, и что-то шептал про себя. Может быть, ту самую сказку.
Ирина Сергеевна стояла рядом, положив руку ему на плечо.
Через три дня она оформила временную опеку, а ещё через месяц — постоянную. Артём переехал в её квартиру, просторную и светлую, с большим книжным шкафом и видом на парк. Ему выделили отдельную комнату, и он первым делом повесил на стену рисунок с жёлтой собакой.
Жизнь понемногу налаживалась. Артём хорошо учился, записался в кружок робототехники, подружился с соседскими мальчишками. Иногда по вечерам он подходил к окну, смотрел на огни города и думал о бабушке. Ему казалось, что она где-то рядом — может быть, вон за той звездой, самой яркой.
Через год Ирина Сергеевна завела канал на Дзене. Она назвала его «Житейские истории» и начала рассказывать о своей работе — о детях, о судах, о судьбах. Однажды она опубликовала историю про Елену и Артёма. Без имён, но так подробно и честно, что читатели не сомневались: это правда.
История набрала пятьдесят восемь тысяч дочитываний и три тысячи комментариев. Люди писали, что плакали, что пересмотрели свою жизнь, что позвонили родителям. Кто-то даже предложил помощь — деньги, вещи, консультации.
Ирина Сергеевна ответила на один из комментариев:
«Спасибо всем. Мальчик в безопасности, он растёт и радуется жизни. А его бабушка сделала то, что обещала. Она пришла. И не ушла, пока не выполнила свой долг до конца».
В один из воскресных дней Артём сидел за столом и рисовал. Он изобразил большой дом, двух людей — высокого и маленького — и собаку. Потом подумал, достал старую фотографию из конверта и аккуратно приклеил её рядом с рисунком на картонную основу.
Получился коллаж.
— Что это? — спросила Ирина Сергеевна, заглянув через плечо.
— Это моя семья, — ответил Артём. — Те, кто меня любил и кого люблю я.
Он помолчал и добавил:
— Бабушка говорила, что люди уходят, но любовь остаётся. Я теперь понимаю, что это значит.
Вечером он поставил коллаж на подоконник, чтобы звёзды видели. А сам лёг спать и впервые за долгое время уснул с ощущением полного покоя. Завтра был понедельник, нужно было идти в школу, а после школы они с Ириной Сергеевной собирались в парк кормить уток.
Жизнь продолжалась.