Глава 2
Кира вошла в квартиру брата и первое, что почувствовала — запах. Застарелый запах доставки, смешанный с детским потом, синтетическим ароматизатором воздуха и чем-то кисловатым, что бывает в помещениях, где несколько дней не открывали окна. Квартира была большой — двухуровневый пентхаус с панорамным остеклением, за которое Семён Аркадьевич выложил сумму, эквивалентную стоимости небольшого загородного дома. Теперь всё это великолепие выглядело как декорация к фильму о конце света: на полу гостиной валялись детали конструктора, в углу сиротливо стоял перевёрнутый самокат, на журнальном столике высилась башня из грязных тарелок.
— Где дети? — спросила Кира, снимая тренч.
— У гувернантки в комнате. Она француженка, Клэр. Подала заявление вчера. Сказала, что это не дом, а «maison de fous». Дом сумасшедших, — Семён криво усмехнулся, потирая небритую щёку. — Я её понимаю.
Кира оглядела брата. За те полгода, что они не виделись, он сдал: обозначились мешки под глазами, в уголках рта залегли морщины, которых раньше не было. Белая рубашка помята, верхняя пуговица отсутствовала. От него пахло перегаром — слабо, но ощутимо.
— Ты пил с утра? — спросила она без осуждения, просто констатируя факт.
— Немного. Для храбрости. — Он отвёл глаза. — Даша в спальне. Третий день. Выходит только в туалет и за водой. Со мной не говорит. Вообще.
— Ясно. Сиди здесь.
Кира подошла к двери спальни и постучала костяшками пальцев — три коротких удара, сухих и требовательных. Ответа не последовало. Она нажала на ручку: не заперто. Вошла.
В спальне царил полумрак. Шторы задёрнуты, единственный источник света — экран ноутбука на кровати. Дарья Александровна полулежала, откинувшись на подушки, и смотрела в монитор невидящими глазами. При появлении золовки она не шевельнулась, только перевела взгляд. Лицо её, осунувшееся и бледное, напоминало икону: тёмные глаза казались огромными, губы пересохли и потрескались. Волосы, не мытые несколько дней, свисали вдоль щёк тусклыми прядями. На тумбочке стояли стакан с водой, начатая упаковка успокоительного и вазочка с засохшим виноградом.
— Кира. — Голос Даши прозвучал глухо, будто из-под одеяла. — Он тебя вызвал.
— Вызвал, — согласилась Кира, присаживаясь на край кровати. — И правильно сделал.
— Ты будешь его защищать? Скажешь, что все мужики такие? Что надо простить и забыть? — В голосе Даши звякнул металл.
— Нет. Не скажу.
Кира сняла туфли, забралась на кровать с ногами и села, скрестив их по-турецки. Жест был намеренно домашним, снимающим дистанцию. Она взяла с тумбочки виноградину, положила в рот, прожевала.
— Я скажу тебе другое. Ты имеешь полное право его ненавидеть. Хочешь — разводись. Хочешь — выгони его к чёртовой матери. Это твоя жизнь и твоё решение. Но прежде чем ты его примешь, давай посмотрим на факты. Холодно. Без эмоций. Как в бухгалтерском балансе.
Даша моргнула. Такого начала она не ожидала.
— Сёма — идиот, — продолжала Кира ровным голосом. — Он инфантильный, безответственный идиот, который думает головкой, а не головой. Это медицинский факт, и я тебе как сестра его сообщаю без прикрас. Он проебал деньги, которые отец оставил нам на образование. Он трижды проваливал проекты, прежде чем осел в этом маркетплейсе. Он забывает дни рождения собственных детей. Он — человек с пониженной социальной ответственностью. Ты всё это знала, когда выходила за него.
— Знала, — тихо подтвердила Даша. — Но я думала…
— Ты думала, он изменится. Не изменился. И не изменится. Вопрос в другом: что ты хочешь получить в результате?
Даша молчала. Кира взяла ещё одну виноградину.
— Если ты хочешь развода — я помогу. У меня есть хороший адвокат, она отсудит у Сёмы всё, включая почку. Дети останутся с тобой, алименты будут максимальными. Через год ты будешь свободной тридцатишестилетней женщиной с пятью детьми и консерваторским дипломом. Рынок труда открыт, рынок женихов — ну, сама понимаешь. Вариант.
— Ты жестокая, — прошептала Даша.
— Я честная. Есть второй вариант. Ты остаёшься. Но на новых условиях. Полный доступ к его счетам. Пароль от всех устройств. Семейная терапия раз в неделю — у меня есть проверенный специалист на Кутузовском. Сёма удаляет все дейтинг-приложения и блокирует эту филиппинскую шалаву по всем каналам. И главное — ты перестаёшь быть жертвой и начинаешь быть генеральным директором этого бардака. Потому что, Даша, посмотри вокруг: он без тебя пропадёт через месяц. А дети без отца — это отдельная история, и ты её знаешь не хуже меня.
Даша отвернулась к стене. Плечи её дрогнули, но слёз не было — только глубокое, судорожное дыхание человека, который пытается удержать себя в руках. Кира не двигалась, не утешала, не гладила по голове. Она ждала.
— Почему ты так со мной? — спросила Даша, не оборачиваясь. — Без жалости.
— Потому что жалость унижает. А я тебя уважаю.
Прошла минута. Потом другая. За окном просигналила машина, где-то в недрах квартиры заплакал младший ребёнок. Даша повернулась, села, отбросила спутанные волосы с лица.
— Пароль от счетов, — сказала она тихо. — И семейная терапия. И чтоб эта тварь исчезла. Совсем.
— Заметано. — Кира встала с кровати. — А теперь иди в душ. От тебя пахнет. Потом мы закажем нормальной еды, и ты поешь. Детям нужна мать, а не призрак.
Выйдя из спальни, Кира нашла брата на кухне: он сидел на том же барном стуле и нервно грыз ноготь.
— Она согласна на перемирие, — сообщила Кира. — Но условия будешь обсуждать не со мной. И Сёма… — она взяла его за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза, — если ты ещё раз это сделаешь, я лично отрежу тебе яйца. Ты меня знаешь.
Семён Аркадьевич сглотнул и кивнул. Сестра никогда не шутила.
Дмитрий Андреевич Волков вышел с Ленинградского вокзала, посадил мать в ожидавший их чёрный «Мерседес» с водителем, но сам не сел. Сослался на дела, пообещал быть к ужину. Елизавета Павловна поджала губы — она не любила, когда планы нарушались, — но спорить не стала. Сын её был единственным человеком в мире, которому она позволяла поступать по-своему.
Он остался стоять на Комсомольской площади, засунув руки в карманы пальто. Морось усилилась, превращаясь в мелкий, противный дождь, но Дмитрий не замечал его. Перед его глазами всё ещё стояло лицо женщины из поезда.
В свои двадцать девять лет Волков имел репутацию человека, который всегда знает, чего хочет. Это знание проявлялось во всём: в том, как он двигался — экономно, без лишних жестов; как говорил — короткими, точно выверенными фразами; как одевался — дорого, но без той крикливости, которую он презирал в нуворишах. Высокий рост — метр восемьдесят семь — сочетался с пропорциональным сложением пловца: широкие плечи, узкие бёдра, длинные мышцы, не перекачанные, но рельефные. Лицо, смугловатое даже в марте, с резкими чертами, которые с возрастом обещали стать ещё резче, привлекало женщин того типа, что предпочитают опасность комфорту. Он знал это и пользовался этим — без цинизма, но и без сантиментов. Отношения в его понимании были контрактом с открытой датой расторжения.
Но сейчас, стоя под дождём на площади трёх вокзалов, Дмитрий Андреевич испытывал чувство, которого не мог идентифицировать. Оно было похоже на голод — но не тот, что утоляется едой. На жажду — но не ту, что утоляется водой. Это было наваждение чистой воды: образ женщины, увиденной десять минут назад, впечатался в сознание с фотографической точностью.
Он помнил, как она вышла из вагона — высокая, прямая, с той особой выправкой, которая даётся либо балетом, либо многолетней привычкой держать спину перед недоброжелателями. Помнил серые глаза — светлые, почти прозрачные, с тёмным ободком радужки, придававшим взгляду необычайную чёткость. Помнил линию её губ — строгую, без припухлости, которой мода требует от женщин её круга. И особенно — тот момент на перроне, когда она сказала «дурной знак» с интонацией, в которой светская рациональность боролась с чем-то древним, тёмным, почти языческим.
Он достал телефон и написал в мессенджер своему бизнес-партнёру: «Сергей, пробей, пожалуйста, Киру Вольскую. Петербург, благотворительный фонд. Муж — кажется, из правительства. Всё, что найдёшь». Потом подумал и добавил: «Без огласки».
Через двадцать минут, когда он уже ехал в офис на заднем сиденье такси, пришёл ответ. Сергей был бывшим сотрудником службы безопасности крупного банка и умел находить информацию с той же лёгкостью, с какой другие ищут рецепты в интернете. Досье было кратким, но исчерпывающим. Кира Аркадьевна Вольская, урождённая Озерова. Тридцать один год. Замужем за Андреем Сергеевичем Вольским, сорока двух лет, заместителем руководителя департамента цифрового развития. Детей нет. Окончила Высшую школу экономики, факультет права. Работала в консалтинге, потом ушла в некоммерческий сектор. Состоит в попечительском совете фонда поддержки женского предпринимательства. Репутация безупречная. Связей, компрометирующих её или мужа, не обнаружено. Никаких скандалов, никаких сплетен — информационный вакуум, что само по себе было подозрительно.
Волков прочёл сообщение дважды и убрал телефон в карман. Информационный вакуум. Идеальная репутация. Муж-чиновник. Всё это означало одно: Кира Вольская была крепостью, построенной на скале, и штурмовать такую крепость мог только безумец или человек, которому нечего терять. Дмитрий не был ни тем, ни другим. Он был стратегом, а стратег не атакует укреплённые позиции без подготовки.
Такси свернуло на Садовое кольцо. Волков откинулся на сиденье и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо женщины из поезда — и он понял, что подготовка уже началась, независимо от его воли.
Офис «ЛогистикЛаб» располагался на тридцать четвёртом этаже башни в «Москва-Сити». Пространство в тысячу квадратных метров было выдержано в стиле, который Дмитрий называл про себя «технологический дзен»: серый бетон, стекло, открытая проводка, живые растения в кадках из нержавеющей стали. Всё это проектировало бюро, специализировавшееся на офисах для Кремниевой долины, и обошлось оно в сумму, которую Волков никогда не называл вслух.
Когда он вошёл, сотрудники — их было около семидесяти — уже работали. Кто-то сидел за мониторами в опенспейсе, кто-то проводил совещание в стеклянной переговорной, кто-то пил кофе у барной стойки. При появлении гендиректора ритм работы не изменился: Волков культивировал атмосферу, в которой его присутствие не вызывало священного трепета. Он не верил в субординацию ради субординации.
— Дмитрий Андреевич, — к нему подошла ассистентка, молодая женщина в очках с прозрачной оправой, — инвесторы из Сингапура подтвердили созвон на шестнадцать часов. И Сергей Викторович просил зайти, когда появитесь.
— Дайте мне десять минут, — бросил Волков, направляясь в свой кабинет.
Кабинет был обставлен спартански: стол из массива дуба, два стула для посетителей, белая доска, исписанная формулами и блок-схемами, и ни одной личной вещи, кроме фотографии в рамке — Елизавета Павловна в молодости, на сцене Мариинки, в роли Одетты. Волков сел за стол, раскрыл ноутбук и попытался сосредоточиться на квартальных прогнозах. Цифры не шли в голову. Вместо столбцов отчёта он видел серые глаза и чувствовал на локте фантомное тепло её руки — там, у края платформы.
Он резко захлопнул ноутбук и вышел из кабинета. Сергей Викторович, финансовый директор и по совместительству правая рука, ждал его в переговорной. Это был грузный мужчина пятидесяти трёх лет с лицом человека, который много ест, мало спит и никому не доверяет. В прошлом — аудитор из «большой четвёрки», теперь — незаменимый человек, умевший превращать хаос стартаперских идей в стройные финансовые модели.
— У нас проблема, — начал Сергей Викторович без предисловий. — Сингапурцы хотят размыть твою долю на двенадцать процентов вместо согласованных семи. Говорят, риски. Требуют дополнительных гарантий.
— Пусть требуют. — Волков сел напротив, закинув ногу на ногу. — Мы не соглашаемся. Если они хотят двенадцать — пусть дают встречные условия. Эксклюзив на Юго-Восточную Азию. И не на три года, а на пять.
— Не пойдут. Рынок падает. Все нервные.
— Пойдут. Им нужны наши алгоритмы больше, чем нам их деньги. Ты это знаешь, я это знаю, они тоже это знают. Просто проверяют границы. Не поддавайся.
Сергей Викторович хмыкнул и сделал пометку в блокноте. Он работал с Волковым три года и успел убедиться, что партнёр его обладает чутьём, граничащим с ясновидением. Спорить с ним было бессмысленно: он оказывался прав в семидесяти процентах случаев, а в остальных тридцати умудрялся вывернуть ситуацию так, что даже проигрыш выглядел стратегическим манёвром.
— Ещё одно, — сказал Волков, поднимаясь. — Мне нужна информация по одному человеку. Не для бизнеса. Личное.
Сергей Викторович поднял бровь, но ничего не спросил. За три года он усвоил ещё одно правило: если Волков говорит «личное», вопросы излишни.
Вечером того же дня Дмитрий сидел в ресторане на Патриарших с матерью и несколькими её друзьями — ужин, обещанный заранее. Елизавета Павловна блистала: рассказывала о петербургских новостях, сплетничала о бывших коллегах по сцене, демонстрировала ту особую, отточенную годами светскость, которую сын её одновременно презирал и ценил. Он участвовал в разговоре механически: кивал, улыбался, вставлял короткие реплики. Мысли его были далеко.
За соседним столиком сидела компания молодых людей — студенты или недавние выпускники, судя по возрасту и оживлённости. Среди них он заметил девушку, чьё лицо показалось знакомым. Светлые волосы, фарфоровая кожа, глаза цвета викторианского стекла — такие лица запоминаются. Она тоже заметила его и покраснела, быстро отвернувшись к спутникам. Дмитрий напряг память и вспомнил: Катя Щербатова. Они познакомились пару месяцев назад на благотворительном вечере, она была с родителями, он — с матерью. Тогда она смотрела на него с тем же выражением, что и сейчас: смесь восхищения и испуга, как кролик на удава.
Волков не интересовался девушками такого типа. Слишком юные, слишком восторженные, слишком ожидающие от жизни сказки. Ему нравились женщины взрослые, состоявшиеся, с характером — те, что не ломаются от первого же удара. Женщины, похожие на Киру Вольскую.
Он отпил вина и заставил себя вернуться к разговору. Мать как раз заканчивала историю о том, как её обманул подрядчик при ремонте загородного дома.
— Представляешь, Дима, этот проходимец заменил итальянскую плитку на какую-то турецкую подделку! Я, конечно, подала в суд…
Волков кивал, а сам думал о том, что завтра же найдёт повод снова оказаться в поле зрения Киры Вольской. Благотворительный фонд — это зацепка. Можно предложить корпоративное партнёрство. Или совместный проект. Или…
Телефон завибрировал. Сообщение от Сергея: «Дополнительные сведения по В. Прислать сейчас или завтра?»
«Сейчас», — написал Волков и отложил телефон экраном вниз, чтобы мать не заметила его отсутствующего взгляда.
Глеб Николаевич Луговой выехал из Москвы в одиннадцать утра. Спортивная сумка лежала на заднем сиденье, в багажнике стояли коробки с оборудованием для лаборатории, навигатор показывал двадцать с лишним часов до имения под Пермью. Дорога обещала быть долгой, и это его устраивало: долгая дорога — лучшее лекарство от мыслей, которые он не хотел думать.
Свой стартап «Зелёный код» Глеб основал пять лет назад, когда понял, что работа на корпорацию делает его больным. Буквально: у него начались мигрени, боли в спине, бессонница. Врач сказал — психосоматика. Глеб уволился, продал московскую квартиру, купленную в ипотеку, и на вырученные деньги открыл лабораторию в родовом имении, которое досталось ему от деда. Имение представляло собой сто гектаров земли, старый барский дом в плачевном состоянии и несколько полуразрушенных хозяйственных построек. За три года Глеб привёл дом в порядок, построил теплицы с автоматизированным климат-контролем, развернул серверную и начал разрабатывать алгоритмы, которые должны были сделать вертикальное фермерство рентабельным даже в условиях русской зимы.
Его руки, крупные и сильные, с обломанными ногтями, одинаково ловко управлялись и с клавиатурой, и с гаечным ключом. Глеб не разделял труд на физический и умственный: ему было всё равно, чинить насос или писать нейросеть. Важен был результат.
Сейчас, ведя машину по трассе М-7, он прокручивал в голове сцену вчерашнего вечера. Ресторан на Патриарших, белая скатерть, свеча в стеклянном футляре. Катя напротив — в голубом платье, которое подчёркивало цвет её глаз. Он достал кольцо — скромное, но со вкусом, белое золото с сапфиром, потому что бриллианты казались ему пошлыми. И сказал те слова, которые репетировал неделю.
«Катя, я люблю вас. Выходите за меня».
Она посмотрела на кольцо, потом на него — и в её взгляде он прочитал приговор раньше, чем она открыла рот. Жалость пополам с неловкостью. Хуже некуда.
«Глеб, вы замечательный. Правда. Но я… я пока не готова. Мы слишком разные».
Что она имела в виду под «разные», он понял без пояснений. Он — провинциал, пусть и с образованием и стартапом. Она — московская барышня из семьи с традициями. Он одевается в масс-маркете и стрижётся в парикмахерской у вокзала. Она носит вещи, названия которых он не умеет выговаривать. Он говорит с людьми прямо, иногда грубо. Она — намёками, полуулыбками, многозначительными паузами. Разные миры, разные коды.
И всё же Глеб знал, что дело не только в этом. Дело было в Дмитрии Волкове. Тот самый стартапер, о котором писали все деловые издания. Красавец, спортсмен, миллионер. Катя не называла его имени, но Глеб видел, как загорались её глаза, когда речь заходила о «ЛогистикЛаб» на светских раутах.
Он не ревновал — ревность предполагает надежду, а надежды у него не было. Он просто констатировал факт: проиграл. Вчистую. Можно ехать домой и заниматься делом.
За окнами машины проплывали подмосковные леса, серые и мокрые после таяния снега. Глеб включил подкаст об агротехнологиях и постарался сосредоточиться на голосе диктора. Получалось плохо: перед глазами то и дело вставало лицо Кати в тот момент, когда она отвела взгляд от кольца.
Он прибавил громкость и надавил на газ. До Перми было ещё девятнадцать часов.
Вечером Кира сидела на кухне брата и пила зелёный чай. Дом постепенно приходил в порядок: Даша вышла из спальни, приняла душ, съела суп, заказанный из ресторана, и теперь укладывала детей. Семён мыл посуду — жест покаяния, на который Кира взирала со скепсисом, но без комментариев.
— Ты надолго в Москву? — спросил брат, вытирая тарелку.
— На неделю. Потом домой. У Андрея какое-то важное совещание в четверг, я обещала быть.
— Как он вообще? Андрей твой?
— Нормально. Работает. — Кира отхлебнула чай. — Как всегда.
Семён хотел спросить что-то ещё, но осёкся. Он знал этот тон: ровный, безэмоциональный, закрытый. Когда сестра говорила так, в её внутренний мир не стоило соваться даже брату.
Кира допила чай, встала и подошла к окну. За панорамным стеклом горели огни вечерней Москвы — море огней, уходящее к горизонту. Где-то там, в этом море, был человек со стальными глазами и голосом, от которого по коже шёл электрический ток. Она запретила себе думать о нём — и всё равно думала. Запретила вспоминать прикосновение его пальцев к локтю — и всё равно помнила его, как если бы кожа хранила отпечаток.
«Дурной знак», — сказала она тогда. И знак не обманул. Всё только начиналось.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую