Ибо тайная гармония лучше явной…
Гераклит Эфесский
Пишущий на регулярной основе в течение нескольких лет стоит перед выбором. Либо ему выдавать пореже, но что-нибудь оригинальное, в духе монументальных альбомов Лед Зеппелин и Пинк Флойд, какими они казались чьим-то дедушкам, либо нонстоп повторять одно и то же, но с модуляциями и нюансами. Как демократичные и надежные Криденс, чьи песни не надоедают даже тому, кто давно надоел себе сам.
В первом случае пишущий рискует поделиться «открытием» в унисон, слово в слово с другими авторами, о существовании которых ему следовало бы догадаться. В особенности это касается бездонной эрудиции и прогнозирования. Легко оказаться в положении советского щеголя, который, достав по блату махровую майку, на другое утро видит, что в таких же ходит весь город. Пока он договаривался со знакомой продавщицей, партию морковных махровок выбросили на прилавки всех магазинов. Как сочинения запретных и запредельных авторов, от чернокнижника Кроули до панкующего матерщинника из местных.
Что касается прогнозов и наитий, не нами сказано: «пророков не люблю, и вас прошу уйти немедленно». Однако футурологи прощаются, но не уходят, подобно персонажу анекдота, который любил цитировать один изгнанник, сгинув при этом смертью неприметною, огорчения не вызвав.
Во втором – незаметно для себя проскочить хитовый пик популярности, как это бывало с группами 60-х годов. Как правило, это происходит, когда слушатель перестает замечать оттенки, которыми расцвечена композиция, сыгранная и спетая по шаблону предыдущей.
«Я редко бываю в церкви», – такими словами, если верить Довлатову, начал одно из своих заокеанских выступлений Евтушенко. Артистично добавив после паузы, «Мой храм – поэзия». В своём репортаже об этом мероприятии Довлатов едко заметил: «Евтушенко начал свое выступление с откровенной пошлости». Я не читал этот текст, а слушал сто лет назад по радио – такое запоминается с одного раза. Прозаик с абсолютным слухом выбрал верную тональность. Как великий мастер запева Джон Фогерти, чья каждая песня цепляет либо с первой строки, либо парой слов типа I Know, повторенных множеством моих сверстников синхронно с поющим, но далеко не каждому по плечу пропеть их так, как он.
Видите, какую матрешку послойно образует даже такой простой, профанический «логос», пародируя «сотворение мира», каким оно виделось мыслителям архаической эпохи, свободным от протезных удобств современной информатики.
Что значит «редко бываю»? Пока вы где-то «бываете редко», туда, где вы редко бываете, спокойно может просочиться ваш двойник, чье поведение будет полностью соответствовать тому, чем занимались бы там на его месте вы сами.
Вызванный к доске географом ученик смешит класс, отыскивая на карте Индию в Австралии. Шекспир располагает Бермудские острова в Средиземном море, но кто мы такие, чтобы ему не верить.
Речь идет не о разоблачениях, а о постижении – умом, а не шаманством (by wit and not by witchcraft), говоря языком «Отелло».
«Понял, нет»? – то и дело интересуется Пуговкин у Трещалова в комедии «Штрафной удар», резюмируя провал своей аферы вполне шекспировским «когда у человека не выгорает – человек прогорает». Только мало кому стучит в сердца пепел не физически прогоревших, чье имя легион.
«Любите вы вечерушки»? – спрашивает молодого человека мэр провинциального городка в черной комедии «О, счастливчик!» с песнями-комментариями Алана Прайса, близкими по тематике тому, о чем пела группа Кинкс.
В 1965 после концерта в Чикаго остроумных англичан занесло на «вечерушку» к Джону Уэйну Гейси, будущему «клоуну-убийце», количество жертв которого исчисляется цифрой 33+. Причем, пятерых так и не опознали.
Разумеется, музыкантам было невдомек, что за тип угощает их выпивкой, но годом позднее Дэйв Дэвис, словно по наитию, сочинит и запишет сентиментально-глумливую «Смерть клоуна».
Само собой, история эта изрядно мифологизирована. «Может это правда, а может и неправда», говоря языком Александра Шеваловского, чьи сатирические зарисовки также имеют что-то общее с творчеством братьев Дэвисов. Какая разница, если Гераклит, чьими афоризмами злоупотребляют направо и налево, полагал, что ширина солнца равна человеческой ступне.
Каковы в таком случае габариты планеты, на которой обитал Гераклит?
Да, мир тесен, внушает нам проникновенный голос Джонни Мэтиса, но и в нем пруд пруди одинокими людьми.
Взбегает на бруклинский мост демобилизованный джи-ай Фрэнк Синатра, похожий на героев Виктора Некрасова, какими они представлены в фильме «Город зажигает огни».
А это уже поздний, усталый от жизни в эмиграции, Виктор Некрасов помещает персонажа «Маленькой печальной повести» туда же, где в 1946 позировал Фрэнк:
Несколько портретов (один из самых удачных, на фоне Бруклинского моста, в развевающемся на ветру плаще – вот тут-то и мог быть позадумчивее) Вера Павловна не без некоторого сопротивления разрешила переснять, и вскоре предприимчивые ленинградские мальчики стали продавать их по три рубля за штуку (Элвис Пресли и битлсы шли всего по рублю).
На слух голоса позднего Синатры и Некрасова звучали примерно одинаково – не музыкально, а психологически. За спинами поющего и говорящего шуршала осенняя листва, динамик транзистора дымился табаком выгорающей сигареты.
Он протянул руку, взял крохотный приемничек «Сони», начал крутить. Разные французы очень быстро говорили о чем-то непонятном. Вот болтуны... Иногда прорывалась музыка, дома от нее млели, а тут все эти роки уже раздражали.
Снова его «Маленькая печальная повесть». Как точно подмечена перемена реакции на иностранщину человеком, который старше Синатры на четыре года, однако в курсе про «битлсов» и Пресли.
Тогда же разродился своим «Людоедом» плодовитый и небрезгливый делец от кинематографа Аристид Массачези. Чьи отдельные фильмы по-прежнему не лишены отрицательного обаяния. «Антропофигус» (так это слово звучит на английском) располагает неожиданным сходством с лидером легендарных «Песняров». И великий советский ВИА представлял нашу страну в Италии как раз тогда, когда «людоед» Луиджи Монтефиори (по-нашему будет «Блумберг») активно снимался в спагетти-вестернах и джалло.
«Мулявин»! – бормотали дамочки на подпольных показах при виде Клауса Вельтманна, который съел жену и сына, дрейфуя на плоту в открытом море. – Только злой.
В отдельных местах Антропофага действительно можно спутать с мулявинским Гусляром, но для этого надо видеть и слышать оба произведения, каждое из которых по-своему остается шедевром готики, не пересекаясь одно с другим в буквальном смысле слова. И меня лично такое опасное сходство не смущает. Скорее наоборот.
Фантастическая плодовитость и неразборчивость вкупе с привычкой брать на себя несколько функций (сценарист, монтажер, оператор) требовала псевдонимов. Самый известный из них Джо Д’Амато. Нормальное имя для кинематографиста. Фред Слониско и Аризона Массачусетс уже поэкзотичнее… Но откуда взялся Майкл Вотруба?!
Ведь Пан Вотруба, это счетовод из «Кабачка 13 стульев», которого много лет неизменно изображал в этой передаче Виктор Байков. Он же Католик – агент западной разведки, внедренный под видом парикмахера в закрытый для иностранцев городок. Свирепый Католик из «Выстрела в тумане», снятого по сценарию Михаила Маклярского. В этой безупречно сделанной картине Католик появляется частями. Сначала мы видим руки и бритву, затем слышим уникальный голос Пана Вотрубы: «височки оставим прямые?..»
Финальную реплику чекиста при аресте шпиона после чересчур брутальной для советского кино потасовки, хочется смаковать как деликатесную закуску: «Что же вы, парикмахер, а с такой щетиной в путешествие собрались, – иронизирует подполковник КГБ (незабвенный Юрий Горобец). – Придется вас побрить… Католик».
Фильм этот неисчерпаем и пересказывать его своими словами преступно. Могу отметить, что пробуждение забинтованного Католика в судовом лазарете напоминает пролог «Зомби – пожирателей плоти». Из неслучайных случайностей – в «Пожирателях» у Фульчи, и в «Людоеде» у Д’Амато снималась Тиза Фарроу, менее известная, чем её старшая сестра Миа, вскружившая голову Фрэнку Синатре на шестом десятке, параллельно родив на экране ребенка от сатаны. Мир тесен, правильно поет сладкоголосый Джонни Мэтис.
Гротесковые роли Байкова 60-х годов выстраиваются в нелинейный триптих: «Яблоко раздора» с психоделической (27:37) картиной коммунизма, обещанного Никитой Чудотворцем (пионер, держи карман шире!) моему поколению. «Выстрел в тумане», которым дебютировал мастер советского нуара и триллера Анатолий Бобровский. И наконец, «Весна поет», оперетта, гвоздем которой (1:00) является «Протекция», дуэт Виктора Байкова и Валентины Токарской. Автор либретто – Цезарь Солодарь, будущий член правления антисионистского комитета:
Свои, свои нужны нам участковые!
Свои, свои работники торговые!
Свои вышестоящие!
Свои руководящие!
Везде свои!..
Остальное, полагаю, понятно?
С вами был Граф Хортица.
Не надо упрямиться…