На следующий день я вернулась с ночной смены в состоянии человека, который уже не уверен, спал ли он когда-нибудь в этой жизни или просто видел про сон хороший документальный фильм, и обнаружила своего нового арендатора на крыльце.
Точнее, сначала я обнаружила дыру в крыльце, потом некоторое количество щепок, разбросанных вокруг неё, а уже затем мистера Блэка, который сидел на перевёрнутом ведре с таким видом, словно лично присутствовал на похоронах моего строительного бюджета.
— Вы провалились? — спросила я после недолгого изучения разрушений.
— Разумеется.
— И решили просто сидеть рядом?
— Я предупреждал вас о состоянии этой доски ещё вчера.
— Большинство людей после падения проверяют, не сломали ли ногу.
— Большинство людей редко бывают правы.
С этим было трудно спорить, поскольку выглядел он удивительно довольным для человека, который несколько часов назад частично провалился сквозь собственное крыльцо.
Пока я разглядывала масштабы бедствия и мысленно подсчитывала, сколько ещё смен придётся взять в больнице, чтобы оплатить очередной ремонт, мистер Блэк неожиданно поднялся, наклонился и без особых усилий вытащил из дыры тяжёлую доску, которую я накануне не смогла даже нормально сдвинуть.
Я замерла.
Доска тоже, кажется, была удивлена.
— Вы довольно сильный для своего возраста.
— Благодарю.
— Это был не комплимент.
— Тогда тем более благодарю.
Через несколько минут выяснилось, что он намерен лично ремонтировать крыльцо. Ещё через несколько минут выяснилось, что обращается с инструментами он гораздо лучше большинства мастеров, которых я нанимала за последние месяцы, а ещё через некоторое время, когда стало жарко и он закатал рукава рубашки, я заметила на его предплечье старую татуировку.
Очень старую. Настолько старую, что кожа вокруг неё успела состариться вместе с рисунком.
Я прищурилась.
Мистер Блэк проследил за моим взглядом. Потом посмотрел на собственную руку. Потом снова на меня.
И почему-то тяжело вздохнул.
— Что?
— Ничего.
— Вы так смотрите.
— Как?
— Как медсестра.
— Я и есть медсестра.
— Именно.
Я снова посмотрела на татуировку. Она представляла собой какой-то сложный рисунок с цифрами, буквами и орнаментом, который совершенно не походил на современные работы.
И тут мой уставший мозг совершил логический кульбит.
Татуировка.
Суровый характер.
Любовь к наличным.
Отсутствие семьи.
Подозрительная физическая сила.
Нежелание рассказывать о прошлом.
Я медленно подняла взгляд.
— Вы сидели?
Молоток замер. Птицы замолчали.
Даже дом перестал скрипеть.
— Простите?
— В тюрьме.
Последовала такая долгая пауза, что я успела пожалеть о своих словах примерно четырнадцать раз.
— Почему вы решили, что я сидел в тюрьме?
— Татуировка.
— Это не тюремная татуировка.
— Откуда мне знать?
— Потому что на ней изображён герб.
— А-а-а.
Я немного помолчала.
— Европейской мафии?
Мистер Блэк закрыл глаза. Не просто закрыл. С выражением человека, который много веков терпел человечество и внезапно достиг своего предела.
— Мисс Паркер.
— Что?
— Иногда мне кажется, что образование для женщин стало серьёзной ошибкой.
— Это звучит как ответ человека, который сидел.
— Это звучит как ответ человека, который жалеет, что не сидел.
После чего он забрал молоток и ушёл ремонтировать крыльцо с таким достоинством, словно только что пережил тяжёлое личное оскорбление.
А я смотрела ему вслед и всё больше убеждалась, что мой новый арендатор либо бывший заключённый, либо бывший аристократ.
Что было гораздо хуже. Потому что заключённые обычно хотя бы знают, как пользоваться микроволновкой.
К вечеру теория о бывшем заключённом начала постепенно разваливаться, как большинство моих теорий, которые на первый взгляд казались блестящими, а при ближайшем рассмотрении обнаруживали неприятную склонность противоречить фактам. С одной стороны, мистер Блэк обладал внешностью человека, который вполне мог закопать тело в лесу и потом спокойно вернуться домой к вечерним новостям, однако на этом сходство с криминальным миром, похоже, заканчивалось, поскольку трудно представить себе сурового уголовника, который хранит носовые платки в отдельном деревянном ящике и тратит вечер на то, чтобы привести их в состояние геометрического совершенства.
Именно этим он занимался, когда я спустилась в подвал после сна, рассчитывая убедиться, что новый жилец окончательно освоился на новом месте и больше не собирается проваливаться сквозь элементы моего дома. Некоторое время я просто стояла в дверях и наблюдала, как мистер Блэк с сосредоточенностью хирурга разглаживает крошечную складку на белоснежном платке, словно от качества этой операции зависела судьба как минимум одной европейской монархии.
— Простите, что вмешиваюсь в вашу ожесточённую борьбу с текстильной промышленностью, — наконец сказала я, — но мне действительно интересно, существуют ли в мире люди, которые добровольно гладят носовые платки.
Мистер Блэк поднял взгляд от утюга с выражением человека, которого только что спросили, существует ли смысл чистить зубы или пользоваться столовыми приборами.
— Разумеется существуют.
— Но зачем?
— Потому что мятый платок выглядит неряшливо.
— Его всё равно никто не увидит.
— Я увижу.
После чего он произнёс эту фразу таким тоном, словно вопрос был окончательно закрыт и дальнейшее обсуждение могло привести только к нравственному упадку общества.
Поскольку спорить с человеком, который способен воспринимать складку на ткани как личное оскорбление, мне не хотелось, я решила сменить тему и открыла холодильник, который купила специально для подвала. Сделала я это скорее машинально, чем из любопытства, однако через несколько секунд обнаружила себя стоящей перед открытой дверцей и пытающейся понять, каким образом взрослый мужчина планирует выживать, имея в запасе три бутылки минеральной воды и полное отсутствие всего остального.
Некоторое время я даже изучала полки повторно, надеясь, что продукты проявятся сами собой, если смотреть достаточно внимательно, но холодильник продолжал демонстрировать пугающую пустоту человека, который либо никогда не ест, либо питается исключительно в параллельном измерении.
— Простите, — осторожно начала я, — а где ваша еда?
— Здесь.
— Здесь вода.
— Совершенно верно.
— А еда?
— Мне редко требуется много еды.
Это объяснение не только ничего не объясняло, но и каким-то удивительным образом делало ситуацию ещё более подозрительной. Я уже работала медсестрой достаточно долго, чтобы понимать: люди, которые говорят загадками о собственном рационе, обычно заканчивают либо в кабинете психотерапевта, либо в телевизионных документальных фильмах с тревожной музыкой на фоне.
Поднимаясь наверх, я окончательно убедила себя, что мистер Блэк находится под программой защиты свидетелей, скрывается от мафии и поэтому предпочитает питаться исключительно минеральной водой, поскольку других разумных объяснений у меня больше не оставалось. К сожалению, именно в этот момент жизнь решила напомнить, что странный арендатор в подвале является далеко не самой серьёзной моей проблемой.
В дверь постучали.
Вернее, дверь содрогнулась под серией ударов, которые вполне могли бы использоваться для принудительного признания в государственной измене.
Я даже не спрашивала, кто пришёл.
В нашем районе существовал только один человек, который стучал так, словно выполнял норматив.
На пороге стояла миссис Хадсон.
За её спиной возвышались ещё две женщины. Именно так обычно выглядят люди, собирающиеся либо организовать благотворительный аукцион, либо начать религиозную войну.
— Добрый вечер, Сара, — произнесла миссис Хадсон голосом человека, который вовсе не желает тебе доброго вечера.
— Что случилось?
— Ничего.
Это был тревожный ответ.
За год жизни в Блэк-Крике я успела заметить, что после слова «ничего» обычно следовали расходы, унижение или общественные обязанности.
Иногда всё одновременно.
— Мы пришли по поводу фестиваля.
Я закрыла глаза.
— Какого именно?
— Осеннего фестиваля.
— Их у нас три.
— Большого осеннего фестиваля.
— Их у нас два.
— Того самого фестиваля.
Разумеется. Того самого. Каждый маленький американский городок обязан иметь мероприятие, которое жители считают культурным наследием, туристическим достоянием и главным событием года, хотя со стороны оно выглядит как большое скопление людей, употребляющих выпечку под музыку шестидесятых.
Для Блэк-Крика таким событием являлся ежегодный Фестиваль яблочного пирога.
— Нет.
— Мы ещё ничего не сказали.
— И не нужно.
— Сара…
— Нет.
— Сара…
— Нет.
— Сара…
— Я даже не знаю, чего вы хотите.
— Тогда почему отказываешься?
— Потому что последние четыре раза это заканчивалось плохо.
— Один раз.
— Для меня четыре.
Миссис Хадсон тяжело вздохнула. Так обычно вздыхают люди, которым приходится иметь дело с крайне упрямыми детьми или местными властями.
— Каждый дом на улице должен быть представлен на фестивале.
— Представьте мой дом морально.
— Так нельзя.
— Почему?
— Потому что в этом году у тебя появился новый жилец.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать связь между двумя этими фактами. Потом ещё несколько секунд, чтобы испугаться.
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Да.
— Вы не можете это серьёзно обсуждать.
— Уже обсудили.
— С кем?
— С комитетом.
Это объясняло всё и одновременно ничего. Городской комитет Блэк-Крика состоял из людей, которые обладали огромным количеством свободного времени и крайне опасным уровнем энтузиазма.
— И что именно вы решили?
На лицах женщин появились улыбки. Одинаковые. Подозрительные. Очень подозрительные. Именно такие улыбки появляются у людей за мгновение до того, как они сообщат тебе ужасную новость и будут искренне уверены, что делают подарок.
— Мы записали мистера Блэка в жюри конкурса яблочных пирогов.
Несколько секунд я просто смотрела на них. Потом посмотрела на лестницу, ведущую в подвал.
Потом снова на них.
Перед глазами возник образ мистера Блэка, который считает электрический свет нравственным падением цивилизации, гладит носовые платки и способен десять минут рассуждать о качестве дверных петель.
— Вы записали… Артура Блэка?
— Да.
— В жюри?
— Да.
— Добровольно?
— Почти.
Мне вдруг стало очень жалко городской комитет.
Потому что мистер Блэк ещё ничего об этом не знал.