Глава 17. Любимая тётушка.
В моей жизни, особенно в первые годы после замужества и в период моего вдовства, фигура Екатерины Ивановны Загряжской, моей тетушки по матери, занимает место столь же значительное, сколь и противоречивое. В свете её считали женщиной властной, эксцентричной и порой даже суровой. Для меня же она была не просто родственницей, а настоящим якорем в бушующем море светской жизни, строгим наставником и, как ни странно это прозвучит, единственным человеком, с кем я могла быть до конца откровенной. Наши разговоры — это отдельная летопись моей жизни.
Екатерина Ивановна была сестрой моей бабушки Натальи Львовны. Она никогда не была замужем, что по тем временам для женщины её круга было явлением редким и накладывало на неё ореол некой загадочности. Она жила в Петербурге, в своем доме, и после того как мы с Сашей переехали в столицу из Москвы, она фактически взяла надо мной шефство. Я была юной, неопытной семнадцатилетней девочкой, впервые попавшей в огромный столичный свет, и без её поддержки я бы просто утонула.
Первые шаги в свете: уроки выживания
Наши первые серьезные разговоры начались сразу после нашего приезда. Помню один из них, произошедший вскоре после нашего первого большого бала у графа Воронцова. Я вернулась домой в полном восторге, переполненная впечатлениями от музыки, нарядов, комплиментов. Я порхала по нашей гостиной, как бабочка.
Тетушка вошла неслышно, опираясь на свою неизменную трость с набалдашником из слоновой кости. Она окинула меня своим пронзительным, оценивающим взглядом и сухо кашлянула.
— Ну что, Натали? — её голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Довольна? Нагляделась на этих расфуфыренных павлинов?
Я осеклась.
— Тетушка... Это было так... великолепно!
— Великолепно? — она фыркнула и тяжело опустилась в кресло. — Великолепно будет тогда, когда ты научишься отличать искренний комплимент от пустой лести, а истинный интерес — от желания залезть под юбку. Ты сегодня улыбалась графу N так, что он решил, будто ты готова бежать с ним в его имение прямо сейчас.
Я вспыхнула до корней волос.
— Но я просто была вежлива!
— Вежливость и доступность — разные вещи, моя милая. В Москве ты была первой красавицей. Здесь таких десятки. Ты должна быть не просто красивой. Ты должна быть недоступной. Ледяной статуей. Пусть они все с ума сходят, пытаясь растопить этот лед. Но лед должен оставаться льдом. Ты поняла меня?
Это был её метод: резкий, безжалостный, но невероятно действенный. Она не сюсюкала. Она учила меня выживать. В тот вечер я проплакала в подушку от обиды на её жестокость, но уже на следующем балу я вспомнила её слова. Я надела маску холодной неприступности, и это сработало мгновенно. Интерес ко мне возрос стократно. Так Екатерина Ивановна Загряжская вылепила из провинциальной девочки ту «прекрасную Натали», которую знал Петербург.
Разговоры о Пушкине: между любовью и долгом
Когда Саша сделал мне предложение, именно тетушка стала главным инициатором этого брака со стороны моей семьи. Она видела в нем не ветреного поэта с репутацией вольнодумца и картежника (о чем она мне говорила прямо), а блестящую партию для бесприданницы.
— Он без ума от тебя, — сказала она мне однажды вечером, когда мы сидели за вышиванием (она любила это монотонное занятие). — А ты? Что чувствуешь ты?
Я смутилась.
— Он... он пугает меня немного. Он такой... живой. В нем столько огня.
Тетушка хмыкнула.
— Огонь может согреть, а может спалить дом дотла. Ты понимаешь, что выходишь замуж за человека с огромным долгом? За человека, чье положение при дворе шатко?
— Я люблю его! — выпалила я тогда с юношеской горячностью.
Она отложила пяльцы и посмотрела на меня очень серьезно.
— Любовь — это роскошь для богатых. Для нас с тобой главное — долг и выживание. Если ты выйдешь за него, ты должна стать его щитом. Ты должна прикрывать его тылы от света, от кредиторов, от его собственных безумств. Ты должна стать идеальной женой поэта: красивой вывеской, верным другом и строгой экономкой в одном лице. Справишься ли ты?
Этот вопрос я задавала себе потом всю жизнь. И всякий раз, когда Саша срывался, когда у нас были долги или когда свет начинал шептаться за нашими спинами после его очередной эпиграммы или ссоры с кем-то из сильных мира сего, я шла к тетушке.
Помню один тяжелый разговор зимой 1834 года. Саше пожаловали камер-юнкерский чин. Он был в ярости: это звание давали молодым людям, а он считал себя мэтром. Он заперся в кабинете и не выходил два дня.
Я пришла к Екатерине Ивановне совершенно потерянная.
— Он говорит о том, что уедет из Петербурга! Бросит службу!
Тетушка выслушала меня молча, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.
— Глупец, — наконец сказала она. — Гениальный, но глупец. Этот чин — единственный способ для него быть при дворе официально. Единственный способ получать доступ к архивам для его истории Петра.
— Но он так унижен!
— А ты? Ты хочешь снова жить в нищете? Или ты хочешь блистать при дворе? Выбирай. Или ты сейчас же идешь к нему и объясняешь всё это... или я сама пойду и объясню ему так, что он неделю сесть не сможет.
Я вернулась домой и сделала то, что она посоветовала. Я не стала утешать его обиду. Я стала говорить о будущем: о детях, о деньгах, о его работе. И он услышал меня. Мы пережили этот кризис.
Годы испытаний: дуэль и трагедия
Но самый страшный экзамен на прочность наших с ней отношений наступил в январе 1837 года. Те проклятые анонимные письма... Дуэль... Смерть Саши...
В те страшные часы после выстрела Дантеса мой мир рухнул. Я была как в тумане. И именно Екатерина Ивановна стала той скалой, о которую разбивались волны моего безумия. Она взяла всё в свои руки. Она командовала докторами (хотя они были бессильны), она гнала из дома праздных зевак и сплетников, она организовала прощание.
И именно она приняла на себя первый удар гнева императора Николая I.
Когда государь прислал приказ о том, что мне запрещено присутствовать на выносе тела и похоронах из соображений безопасности (на самом деле — чтобы избежать скандала), я была уничтожена этим запретом вдвойне. Я хотела проститься с ним! Я должна была быть там!
Я металась по комнате как раненый зверь:
— Это несправедливо! Я его жена! Я имею право!
Тетушка вошла ко мне решительно. Она схватила меня за плечи и встряхнула так сильно, что у меня клацнули зубы.
— Прекрати истерику! — рявкнула она так властно, что я замолчала от неожиданности. — Ты хочешь устроить еще больший скандал? Ты хочешь, чтобы толпа разорвала тебя на части? Ты мать двоих детей! Ты должна думать о них!
Её глаза горели яростью.
— Твой долг сейчас — сохранить себя для детей! Твоя жизнь больше тебе не принадлежит! Ты — вдова первого поэта России. На тебя смотрит вся страна! И если ты сейчас покажешь слабость перед лицом этого запрета... ты опозоришь его имя еще больше!
Её слова были как ушат ледяной воды. Она была права. Моя боль никуда не делась, но она отступила перед лицом долга.
Но самым главным её поступком в те дни стала её встреча с императором. Об этом мне потом рассказал Вяземский.
Екатерина Ивановна надела свое лучшее платье (хотя ей было уже за шестьдесят), взяла свою трость как маршальский жезл и отправилась во дворец. Она потребовала аудиенции у Николая Павловича без всяких предварительных записок.
Когда её провели к нему (император был наслышан о её крутом нраве), она не стала кланяться и расшаркиваться.
— Государь! — начала она без предисловий своим громким голосом. — Я пришла говорить о деле чести!
Император был поражен такой дерзостью от старой придворной дамы.
— О чем вы, Екатерина Ивановна?
— О моей племяннице! О Наталье Николаевне Пушкиной! Вы запретили ей проститься с мужем? Вы заперли её в четырех стенах как преступницу?
Николай нахмурился:
— Это было сделано для её же блага...
— К черту благо! — перебила его тетушка (по словам Вяземского, в этот момент у всех придворных в приемной волосы встали дыбом). — Вы лишили её последнего долга перед мужем! Вы лишили детей возможности попрощаться с отцом! Это бесчеловечно!
Император встал из-за стола. Он был выше её на две головы, но под её испепеляющим взглядом он казался растерянным мальчишкой.
— Сударыня... Я действую из высших соображений...
— Ваши высшие соображения могут идти к черту! — отрезала она. — Вы должны сделать две вещи: во-первых, вы должны отменить этот варварский запрет и позволить ей поехать на отпевание хотя бы на минуту! Во-вторых... — она ткнула в него своей тростью (Вяземский клялся, что видел это своими глазами), — вы должны позаботиться о ней и сиротах! Вы должны оплатить все его долги! Вы должны назначить ей пенсион!
В кабинете повисла мертвая тишина. А затем император... улыбнулся.
— Екатерина Ивановна... Ваша прямота делает вам честь. Вы напоминаете мне мою бабушку, императрицу Марию Федоровну.
Он прошелся по кабинету.
— Вы правы во всем. Запрет будет снят немедленно. Я лично прослежу за этим. Что касается долгов... считайте их уже погашенными из моей личной казны. И пенсион будет назначен достойный этого имени.
Тетушка развернулась на каблуках и пошла к выходу.
— И еще кое-что... — бросил ей вслед император. — Передайте ей... что я скорблю вместе с ней.
Она лишь кивнула и вышла с гордо поднятой головой.
Именно благодаря ей я смогла поехать к Конюшенной церкви в самый последний момент отпевания. Я стояла там всего несколько минут, но я увидела его лицо за стеклом гроба... И я смогла сказать ему «прощай».
Жизнь после: опека над сиротами
После похорон тетушка увезла нас к себе на Полотняный Завод — подальше от ядовитого петербургского воздуха сплетен и косых взглядов. Там мы прожили почти два года под её железной опекой.
Наши разговоры там стали другими — более тихими, более глубокими. Мы часто сидели вечерами у камина в большой гостиной их усадьбы. Дети спали наверху под присмотром няни Арина Родионовна (которую тетушка тоже взяла под свое крыло).
Я смотрела на огонь и говорила:
— Иногда мне кажется... что я всё еще слышу его шаги по коридору...
Тетушка молчала долго, глядя на пламя через свой лорнет (она всегда носила его на золотой цепочке).
— Он всегда будет здесь, Натали, — наконец говорила она глухо. — В тебе. В детях. В каждом твоем вздохе.
Она никогда не говорила пустых утешений вроде «время лечит». Она знала: время не лечит такие раны. Оно лишь учит жить с ними.
Она была строга со мной как никогда раньше. Она следила за каждым моим шагом, за каждым моим словом в письмах к родне или друзьям (она читала всю мою корреспонденцию).
«Ты больше не принадлежишь себе», — говорила она мне жестко. «Ты принадлежишь памяти о нем».
Она сама диктовала мне ответы на приглашения вернуться ко двору или снова выйти замуж (такие предложения начали поступать почти сразу). Она писала отказы от моего имени твердым почерком:
«Наталья Николаевна Пушкина благодарит за оказанную честь, но считает своим долгом посвятить остаток дней воспитанию детей великого поэта и сохранению его памяти».
Она была моим тюремщиком и моим спасителем одновременно. Она спасла меня от позора нищеты (благодаря своим связям она добилась того, чтобы императорский пенсион выплачивался регулярно), но она же заперла меня в клетке вечного траура.
Последний наш серьезный разговор произошел незадолго до моего второго замужества с Петром Ланским. Я знала, что она будет против до последнего вздоха.
Я вошла к ней в кабинет без стука (в нашем доме у Полотняного Завода это было допустимо). Она сидела за бюро и разбирала счета имения (она всегда была практична до мозга костей).
Я остановилась перед ней:
— Тетушка... Петр Петрович Ланской сделал мне предложение...
Она медленно подняла голову от бумаг. Её лицо превратилось в каменную маску.
— И что ты ответила?
Я собрала всю свою волю в кулак:
— Что я приму его предложение при одном условии: если вы дадите свое благословение.
Она долго смотрела на меня немигающим взглядом своих выцветших голубых глаз. Затем она медленно встала из-за стола и подошла ко мне вплотную. Она была уже совсем старухой к тому времени, но осанка её оставалась королевской.
Она взяла мое лицо своими сухими ладонями:
— Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты понимаешь, что скажет свет? Что скажет история? Что скажет твоя собственная совесть?
Я накрыла её руки своими:
— Свет скажет то же самое, что он говорит сейчас за моей спиной: что я легкомысленная кокетка. История забудет обо мне через сто лет после того, как забудет о нем. А совесть моя чиста: я хочу дать детям отца и снова почувствовать себя живой женщиной рядом с достойным человеком.
Она отпустила меня и отвернулась к окну.
— Ты всегда была упрямой девчонкой... Вся в бабку свою пошла...
Она помолчала минуту.
— Хорошо... Я даю тебе свое благословение не потому, что одобряю этот брак... а потому что ты заслужила право быть счастливой хотя бы немного после всего того ада, через который прошла по милости этого проклятого Дантеса...
Это было самое теплое проявление чувств с её стороны за всю нашу жизнь вместе.
Екатерина Ивановна Загряжская умерла через несколько лет после этого разговора. Когда её не стало, я поняла, что потеряла не просто тетку или строгую наставницу. Я потеряла свой последний щит от жестокого мира. Мир стал для меня голым и беззащитным .
Текст публикуется в рамках художественного проекта. Автор переработал исторические события и реальные личности, добавив литературные детали.
Использование материала без письменного разрешения владельца канала запрещено. Копирование влечет ответственность в соответствии с законом № 5351–1 «Об авторском праве».
**Три канала, которые сделают вашу жизнь интереснее!** 🌟
Вы любите узнавать новое, но не знаете, с чего начать? Мы собрали для вас три уникальных проекта, которые расширят ваш кругозор и подарят вдохновение:
1. ЛЕГЕНДЫ И БЫЛИ— Истории великих.** 👑📜
Погрузитесь в захватывающие биографии исторических личностей. Узнайте, как жили и мыслили великие полководцы, правители и учёные, чьи решения изменили ход истории. Это не скучные даты, а живые, человеческие истории.
2. ПРИКЛЮЧЕНИЯ С ДЕТЬМИ — Школа: за рамками учебника.** 🎒📚
Здесь говорят о том, о чём не пишут в методичках. Полезные лайфхаки для учеников и родителей, правила школьной «выживаемости», идеи для увлекательных поездок с классом и способы сделать учёбу по-настоящему интересной.
3. ЖИВОПИСЬ С ХАРАКТЕРОМ Палитра идей.** 🎨✨
Мир живописи открыт для всех! Канал для ценителей искусства и тех, кто только начинает свой путь. Разбор техник, истории создания шедевров, знакомство с великими художниками и просто эстетическое удовольствие от созерцания прекрасного.
Подпишитесь на все три канала, чтобы ваша лента стала умнее, ярче и познавательнее! 🔥
Как только мы наберем первую 1000 подписчиков в основном будем писать только там!!