В прошлом году в Гурзуфе открылся обновленный музей Александра Сергеевича Пушкина. Этой весной я не смогла отказать себе в удовольствии прогуляться по новой экспозиции: этот музей мне запомнился со времен первого посещения Крыма, которое случилось лет двадцать назад. Тогда здесь практически не было экспонатов, зато было прекрасное здание, построенное Дюком Ришелье, и огромный старинный парк на берегу моря. Невозможно быть здесь и не повторять строчки, навеянные крымской природой, нашему любимому поэту:
Погасло дневное светило
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан…
Сейчас заботливые руки сотрудников музейного сектора навели в доме Ришелье, который некогда по его особому распоряжению, предоставлялся в пользование всем проезжающим путникам, настоящий лоск: музей пополнился редкими экспонатами, да и внешне сильно преобразился. Здесь крайне тщательно и с огромным вниманием к деталям воссозданы интерьер и внутренняя обстановка времен пребывания в усадьбе Александра Сергеевича. Кажется, он вышел на минуту искупаться, и скоро вбежит в комнату с растрепанным томиком Вольтера, который он позаимствовал из библиотеки радушного хозяина…
Ришелье в Гурзуфе
Когда в 1766 году в родовитой парижской семье Ришелье родился мальчик Арман-Эмманюэль, никто и подумать не мог, что спустя 37 лет его будут именовать Эммануилом Осиповичем или просто «нашим Дюком» в новороссийском городе, которой он создаст своими трудами.
Градоначальником Одессы Дюк де Ришелье стал в 1803 году. Но как говорили, градоначальник был, а вот град отсутствовал. Ведь нельзя назвать этим громким словом нищее поселение в дикой степи и четыре сотни разваливающихся строений, в которых проживало восемь тысяч человек.
По прибытии в Одессу Эммануил Осипович поселился в домике без мебели. И взять её было неоткуда. Ришелье пришлось ждать месяц, пока из Херсона ему не привезли стулья. Зато из Окон дома просматривалась улица и можно было наблюдать за строительством театра, который до сих пор считается одним из символов Одессы. Любоваться, правда, времени не было: Ришелье работал по пятнадцать часов в сутки. Он следил за тем, как возводится город, строил соборы и больницы, расширял порт, проводил освещение, налаживал торговлю, привлекал новые капиталы и новых жителей.
Бывая в судах и тюрьмах, Ришелье общался с заключёнными и не раз освобождал невинно осуждённых. Дюк любил разговаривать с простыми людьми: он останавливал их на улицах, задавал вопросы и так узнавал о нуждах одесситов. Горожане и сами шли к нему прямо домой со своими проблемами. Ришелье принимал всех, был безукоризненно вежлив. Он страдал близорукостью и на улице всегда просил сопровождающих, подсказывать ему, на каких балконах стоят дамы, чтобы поклониться. А если шёл один, то кланялся на всякий случай и часто… пустым балконам.
Бесконечно любивший одесситов, Ришелье заботился об образовании подрастающего поколения. Он учредил институт благородных девиц и коммерческую гимназию. А на их основе создал лицей. Герцог пожертвовал ему своё жалованье за год и подарил книги из личной библиотеки. Это было тем более ценно, что все знали: Ришелье – настоящий бессребреник, состояния у него нет. Правда, была дача, да и ту он продал, так как нуждался в средствах. Но как только у Ришелье появлялись деньги, он их тут же жертвовал городу, поскольку государственное финансирование было ничтожно. А в 1812 году, когда Наполеон вторгся в Россию, француз Эммануил Осипович все свои сбережения отдал на дело обороны.
Он рвался на фронт, но в Одессе началась вспышка чумы, и Дюк не оставил город. За время страшной эпидемии умер каждый восьмой житель. Даже врачи сбегали из Одессы. А Ришелье, показывая чудеса самоотверженности, ухаживал за больными, помогал им деньгами и лекарствами. И сам рыл могилы, когда рабочие, боясь заразиться, отказывались хоронить умерших.
Ришелье прожил в Одессе одиннадцать лет. Приезжих часто шокировал его образ жизни: старая шинель, пешие походы по городу, посещение недорогих лавок, беседы с бедняками. «Он слишком одессит», - говорили чопорные гости. Одесситы же были иного мнения. Они считали Ришелье отцом-основателем города, его Ангелом-хранителем. Как писали в то время: «В Одессе живёт тридцать тысяч человек, и все без исключения любят Дюка».
Александра Первого потрясло преобразование Одессы. Из жалкой деревни она превратилась в цветущий европейский город. Ришелье, к тому моменту уже три года бывшему премьер-министром Франции, сразу наградили высшим орденом Российской империи - орденом Андрея Первозванного.
Когда Дюк умер, всё население Одессы - от первых богачей до портовых грузчиков, собирало деньги на памятник любимому человеку. Открытие монумента превратилось в праздник с салютом и пушечными залпами. И этот знаменитый на весь мир памятник Ришелье стал одним из самых узнаваемых символов Одессы.
Первый вопрос, который приходит в голову: каким образом и почему знаменитому губернатору Одессы Дюку Ришелье пришла в голову мысль построить дом в таком удаленном и диком в то время месте, как Гурзуф? Дело в том, что Ришелье попал в сюда во время первой инспекционной поездки в 1808 г. Гурзуф очаровал знаменитого француза: он решил построить здесь, как мы сегодня сказали бы, «дачу». Вообще-то он не рассчитывал, что сможет вернуться во Францию. Революционный переворот, который произошел в его стране, не сулили ему, как представителю аристократического рода, ничего хорошего. Однако жизнь богата на сюрпризы: в результате победы России в войне 1812 г. династия Бурбонов была восстановлена и Ришелье получил приглашение занять пост ни много ни мало первого министра короля! Герцог покинул Россию, а дом по любезному распоряжению хозяина предоставлялся в пользование всем путешественникам, которые проходили или проезжали в этих местах, в те годы еще очень диких. Для понимания скажем, что тогда здесь не было даже грунтовых дорог. Сюда можно было добраться только морем, либо верхом. Тем более невероятной кажется сам факт постройки дома всего за три года: все материалы для его сооружения прибывали на судах. Сам герцог побывал здесь всего три раза. Дом был построен по вкусу знаменитого владельца: он имел три этажа, был пристроен к скале, первый этаж был нежилым, на втором этаже располагалось пять жилых комнат, соединенных анфиладой, с южной стороны дома все комнаты были объединены одной большой галереей. Два года назад это историческое здание было воссоздано в точности в соответствии со своим историческим обликом эпохи Ришелье.
Дом, который построил Дюк
После смерти Ришелье в 1822 г. дом по завещанию перешел в собственность его русского адъютанта Ивана Алексеевича Степковского. Но он не смог содержать этот большой дом и уже через год продал его графу Михаилу Семеновичу Воронцову, который через год становится генерал-губернатором Новороссийского края. Воронцов, впервые посетив имение спустя год после заочной покупки, занялся его активной перестройкой. Тем не менее, через 10 лет Воронцов продает усадьбу богатому помещику, меценату, собирателю искусства, а также успешному государственному деятелю и высокопоставленному чиновнику Ивану Ивановичу Фундуклею. Это место полюбилось новому владельцу: сюда он приезжал каждое лето и проводил в усадьбе много времени. Новый владелец в годовщину смерти Александра Сергеевича посадил в усадьбе дерево – раскидистый платан – как дань памяти поэту. После своей смерти Иван Иванович Фундуклей завещал дом свои родственницам, которые продали дом Петру Ивановичу Губонину.
Петр Иванович Губонин родился в семье крепостных крестьян. Но за два года до отмены крепостного права он выкупает себя и свою семью из крепостной зависимости. Взлет его был поистине впечатляющим. Губонина современники называли королем железных дорог и нефтяных вышек. Но помимо извлечения прибыли из своего «государства в государстве» этот человек прославился многими делами благотворительности и милосердия. Он занимался реконструкцией городов, организацией площадей, ремонтом зданий. Губонин действительно сделал очень много для своей страны, и абсолютно бесплатно. Когда от лица Императора ему было даровано дворянство, то на его фамильном гербе был начертан девиз: «Не себе, а Родине». Петр Иванович фактически выкупил в собственность весь Гурзуф, сделал парк Ришелье общедоступным, построил в поселке церковь, мечеть, больницу. Более того этот замечательный русский человек чутко хранил память о Пушкине: он установил специальную мемориальную табличку у известного кипариса, «друга» молодого поэта (именно это дерево упоминает поэт в своей переписке с Дельвигом). Воспоминания современников сохранили забавную деталь: когда дамы, собиравшиеся у пушкинского кипариса, мешали владельцу имения пить чай на веранде, Губонин просто просил переставлять табличку к другому дереву.
После смерти Губонина дом фактически функционировал как гостиница: сюда приезжали на лето отдыхающие, ведь в то время Гурзуф был уже известным на всю Россию курортом. После революции, имение было национализировано и продолжило существовать уже в новом формате: сначала здесь был устроен дом отдыха для высших партийных функционеров. Однако благодаря усилиям Бориса Викторовича Томашевского, известного пушкиниста и филолога, историка русской литературы здесь все же был открыт музей Александра Сергеевича Пушкина. Произошло это в 1938 г., до войны. Музей просуществовал три года. Во время эвакуации экспозицию вывезли, и она была полностью утрачена по дороге. Поэтому после войны музей заново не открылся: снова в здании функционировал санаторий, затем водолечебница. И только в 1989 г. помещение получило статус музея.
Скитания юного поэта
Ну что же, об истории дома мы узнали довольно, но как и почему здесь оказался наш поэт? В 1817 г. Пушкин закончил Царскосельский Лицей, после чего прибыл в Санкт-Петербург, где стал печально известен своими слишком вольными эпиграммами и некоторыми стихами «вольтерьянского» содержания. Александр I намеревался сослать его в Сибирь, но за Александра Сергеевича вступились его старшие друзья, например, Николай Николаевич Карамзин, автор «Истории Государства Российского» и придворный историограф. Он просит, чтобы Пушкину смягчили наказание и вместо ссылки в Сибирь Пушкин едет на Юг в командировку, под начало генерала Никиты Никитича Инзова. Инзов живет в Екатеринославе (сегодня Днепропетровск). В мае 1820 г. Пушкин прибывает в Новороссию. Инзов не слишком нагружает Пушкина служебными заданиями. Молодой поэт предоставлен сам себе: он много гуляет по городу, купается в весеннем Днепре, и «по своему обыкновению» заболевает. Чуть позже генерал Раевский в сопровождении своего сына находит Пушкина в ужасающем состоянии: больной, в бреду, в бедной еврейской хате, без лекаря в обществе одного только растерянного дядьки Никиты предстает перед Раевскими Александр Сергеевич. Раевские умоляют Инзова отпустить Пушкина на Кавказ, куда направляется вся их семья, мол, там молодой поэт обязательно поправится, ведь горный воздух известен своими целебными свойствами. Инзов дает свое согласие. На Кавказе семья Раевских в сопровождении Пушкина пробыла около двух месяцев: в путешествии Александр Сергеевич действительно быстро поправился. Горный воздух и невероятные виды были наградой за все опасности путешествия. Тут нужно сказать, что генерала в дороге сопровождал отряд из 60-ти казаков, которые катили за собой пушку с зажженным фитилем, ведь абреки, жители гор, могли подкараулить и выкрасть генерала, чтобы требовать за него выкуп. Такое не было редкостью в те времена. Все это «щекотало нервы» и забавляло молодого поэта. По воспоминаниям об этом путешествии он впоследствии напишет свою поэму «Кавказский пленник».
Затем весьма кстати подоспело вот какое известие: генерала Инзова переводят в Кишинев, на должность наместника Бессарабии. На семейном совете Раевских было решено двинуться в сторону Кишинева через Крым.
В путь!
Первый город на пути Раевских и Пушкина – Керчь. Алесандр Сергеевич мечтал увидеть здесь развалины древней цивилизации – легендарную столицу Царства Митридат, город Пантикапеи. Но, к своему разочарованию, не нашел ничего, что смогло бы его впечатлить. В переписке позже он упомянул, что, возможно, «все сокровища находятся под землей». Так и оказалось: легендарное золото скифов, которое сейчас составляет часть коллекции Эрмитажа, было извлечено из недр курганов много позже!
Из Керчи семейство и их спутник отправились в Феодосию: здесь они были приняты в доме бывшего феодосийского градоначальника Семена Броневского. Он был, по словам поэта, «человеком невыдающегося ума, зато имевшем большие сведения о Крыме, стороне важной и запущенной», Броневский показал Пушкину экспонаты городского собрания древностей – старейшего краеведческого музея в нашей стране, который работает по сей день и называется Феодосийский музей древностей.
Из Феодосии наши путешественники морем, на военном корвете Аполло отправились в Гурзуф (старое название Юрзуф). Проплывая мимо Кара-Дага, поэт увидел Золотые Ворота – необычную скалу арочной формы, выступающую из воды. Местные крымские татары прозвали ее Шайтан-Капу, то есть «чертовы врата». А греческая легенда гласит, что именно здесь находился вход в Аид, царство мертвых. Через три года Пушкин с фотографической точностью воспроизвел ее очертания на полях черновой рукописи «Евгения Онегина».
19 августа 1820 г. яхта прибыла в Грузуф. Чуть позже в личной переписке Александр Сергеевич напишет:
«Корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ними; справа огромный Аю-Даг…и кругом это синее, чистое небо и светлое море, и блеск и воздух полуденный».
А.С. Пушкин – А.А. Дельвигу.
Стоит ли говорить, что страдающее сердце Александра Сергеевича здесь вполне исцелилось, и он впервые после отъезда из Санкт-Петербурга взялся за перо, написав элегию «Погасло дневное светило…»
Это творческое возрождение произошло, конечно, не только благодаря крымской природе, но и благодаря теплу и заботе, которыми его окружила семья Раевских. Вообще Пушкину, если так можно сказать, не везло на родственников – не было с родными теплого семейного общения ни в родном кругу, ни в семье супруги, Натальи Николаевны. Зато всю жизнь ему очень везло с друзьями, они были его второй, а может быть, и первой семьей. Друзья отговаривали от дуэлей, заступались перед Императором, ссужали средства, давали кров, подчас лечили…
Вот и это прекрасное семейство сыграло в его жизни важную роль. О генерале Раевском Пушкин говорил, что не видел в нем героя войны 1812 г, а видел в нем доброго друга и радушного хозяина:
«Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душой; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества."
А.С. Пушкин - Л.С. Пушкину
Вместе с супругой, Софьей Алексеевной, урожденной Константиновой, внучкой Ломоносова, они составляли прекрасную, обаятельную семейную пару. В семье было двое сыновей и четыре дочери. Александр Раевский находился на службе в императорской армии, поэтому семью в этом путешествии не сопровождал, однако Александр Сергеевич был знаком с ним.
Младший брат Николай Раевский – был старым другом Пушкина, они познакомились еще в Царском Селе, когда Пушкин был лицеистом. Николай тогда только вернулся из заграничного похода и был чествован как настоящий герой! Дело в том, что оба брата, один в возрасте 16-ти лет, а другой – 10-ти лет, принимали участие в сражениях войны 1812 г.
Сыновья также участвовали в битве при Бородино в составе батареи генерала Раевского. Николай Раевский и Александр Сергеевич сохранили свою дружбу на всю жизнь: вплоть до последних дней Пушкина они состояли в переписке.
Старшая дочь Раевских - Екатерина в замужестве Орлова, была прообразом Марины Мнишек в трагедии Пушкина «Борис Годунов», о чем Пушкин лично сообщал ее супругу, Михаилу Орлову в личной переписке.
Следующая дочь – Елена Николаевна, была больна чахоткой. Пушкин посвятил ей стихотворение «Увы, зачем она блистает…». Это печальная история о том, как с каждым днем на бледном лице девушки проступают новые болезненные черты - предвестники смерти. Елена Николаевна умерла чуть позже, в Ницце. К сожалению, в те годы от чахотки по-настоящему действенного лечения не было.
Наконец младшей Раевской, Марией, которая впоследствии стала женой сосланного в Сибирь декабриста Сергея Волконского, Пушкин восхищался всю жизнь. Он посвящал ей стихи, а на полях рукописей рисовал ее портреты.
Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою,
С любовью лечь к ее ногам!
(XXX, Евгений Онегин)
Этот конкретно эпизод произошел в Судаке: путешественники вышли из кареты прогуляться, Александр Сергеевич наблюдал за сценой убегающей от волн на берегу девушки, а потом включил ее описание в путешествие Онегина.
Говорили даже, что здесь в Гурзуфе Пушкин подарил Марии кольцо с сердоликом. Потом, однако, выяснилось, что это был не знак особого расположения, а случайность: поэт отдал перстень на благотворительную лотерею, а Мария Раевская его выиграла.
Вдоль анфилады комнат
Важно понимать, что ничего из внутренней обстановки дома времен пребывания здесь Александра Сергеевича не сохранилось. Да и не могло: ведь каждый путешественник пребывал сюда со своей собственной мебелью, обычно компактным дорожным ее набором, который включал только самое необходимое. Например, писали обычно за дорожными секретерами, у которых легко откручивались ножки, а сами они мгновенно превращались в удобные ящики-сундуки, которые можно было переносить за ручку.
Залы музея, следовательно, оформлены мебелью, которая соответствует времени и духу эпохи начала и середины XIX в.: здесь и роскошные зеркала в духе ампир, и столик, некогда, судя по надписи на его тыльной стороне, служивший Александру I (предполагается, что столик принадлежал к обстановке дома времен графа Воронцова, поскольку известно, что Император у него однажды останавливался), и клавесин, точная реплика инструмента герцога Ришелье в его замке во Франции, как дань памяти знаменитому владельцу.
Блаженное безделье
Все три недели, что семья Раевских провела в Гурзуфе, Александр Сергеевич предавался сладкому ничегонеделанью. Он купался, объедался виноградом, ездил на прогулки в горы, читал книги из обширной библиотеки хозяина дома, строчил эпиграммы, учил английский, играл в карты, по ночам часами слушал шум моря. Одним словом, наслаждался! В переписке он назвал это время «счастливейшими минутами своей жизни».
Так, если удаляться можно
Оттоль, где вечный свет горит,
Где счастье вечно, непреложно,
Мой дух к Юрзуфу прилетит…
Снова в путь
Но время неумолимо бежало вперед: нужно было двигаться дальше, в сторону Бессарабии. Из Гурзуфа путники двинулись вдоль Южного берега. Они осмотрели зарождавшийся ботанический сад в Никите, Массандру, Ялту, Алупку и Симеиз. Тогда это были лишь крохотные деревушки. Дорогу вдоль побережья в те времена еще не построили. Путешественникам приходилось пробираться извилистыми горными тропами, нависающими над бездной обрывов. Возле селения Кикинеиз (ныне село Оползневое) дорога круто забирала в горы и выходила на яйлу через живописный перевал Чертова Лестница.
Подниматься по Чертовой Лестнице, которая берет начало у старой дороги Севастополь – Ялта, нелегко даже бывалым походникам и сегодня. Чтобы преодолеть 300-метровый подъем по гигантским скальным уступам, требуется запас выносливости. Но красота открывающихся пейзажей с лихвой окупает все трудности путешествия. Извилистая тропа бежит по узкому ущелью, делая несколько десятков поворотов, а затем взлетает на вершину, откуда открывается невероятный вид на горы и море. При подъеме по крутым утесам Александру Сергеевичу пришлось спешиться и держаться за хвост татарской лошаденки, чтобы не упасть. Такой необычный способ передвижения показался ему «каким-то таинственным восточным обрядом».
Далее через Байдарскую и Балаклавскую долины путники выехали к мысу Фиолент. Для этого пришлось сделать крюк, но Александр Сергеевич желал своими глазами взглянуть на место, где, по преданию, располагался храм богини Дианы – в нем по легенде тавры совершали человеческие жертвоприношения. И снова поэта по его собственным словам «посетили рифмы»: здесь было написано послание Чадаеву:
К чему холодные сомненья?
Я верю: здесь был грозный храм,
Где крови жаждущим богам
Дымились жертвоприношенья<…>
Чадаев, помнишь ли былое?
Давно ль с восторгом молодым
Я мыслил имя роковое
Предать развалинам иным?
Но в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень и тишина,
И, в умиленье вдохновенном,
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена.
На мысе Фиолент Пушкин осмотрел старинный монастырь Святого Георгия, а затем мужская часть компании направилась в сторону Бахчисарая. Пушкин давно мечтал посетить это место – он думал встретить там пышную столицу Крымского Ханства, но увиденное его сильно разочаровало. Дворец находился в заброшенном состоянии, к тому же он подвергся множественным неудачным перестройкам в европейском стиле с момента посещения его Екатериной II. Более того, Александр Сергеевич «снова заболел». И все же…плодом этого короткого визита стало одно из лучших его стихотворений, которое он написал четыре года спустя, а именно посвящение «Фонтану Бахчисарайского Дворца»:
Фонтан любви, фонтан живой!
Принес я в дар тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы.
Твоя серебряная пыль
Меня кропит росою хладной:
Ах, лейся, лейся, ключ отрадный!
Журчи, журчи свою мне быль…
Путешествие в Крым стало для Пушкина в чем-то переломным, он сильно повзрослел, «повзрослели» и его стихи! Поэт называл Крым «колыбелью своего Онегина», да, замысел главного произведения в жизни Александра Сергеевича возник именно здесь. Штрихи характеров некоторых членов семейства Раевских легко угадываются в героях романа. А еще поездкой именно к крымским берегам поэт наградил своего героя в главе, не вошедшей в окончательную версию романа.
«Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием? Или воспоминание самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему?»
А.С. Пушкин – А.А. Дельвигу