Продолжаем рассказ о том, почему самое успешное наступление русских войск в Первую мировую войну так и не привело к победе.
Итак, весной 1916 года после совещания 1 апреля царская Ставка запланировала решительное наступление. Наступать должны были все три существовавших на тот момент фронта, которыми командовали генералы-тёзки: Алексей Куропаткин, Алексей Эверт и Алексей Брусилов.
При этом главная роль отводилась Северному и Западному фронтам, то есть фронтам Куропаткина и Эверта. Именно к ним направлялись основные резервы и средства – к исходу весны 1916 года эти фронты по численности бойцов вдвое превосходили противостоящих им немцев. Тогда как Юго-Западный фронт Алексея Брусилова по личному составу был лишь на 15% больше, чем противоборствующие ему силы Австро-Венгрии.
Северный и Западный фронты должны были наступать в общем направлении на Вильно (ныне литовский Вильнюс), а фронт Брусилова получил отдельную и чисто вспомогательную задачу, как формулировалось в директиве Ставки – «тревожа противника на всем протяжении своего расположения, главную атаку производить в направлении на Луцк», то есть на 400 вёрст южнее от цели первых двух фронтов.
По факту царская Ставка, на словах выступая за тесное взаимодействие и собственных фронтов и далёких западных союзников, запланировала два изолированных наступления. В сущности, у Ставки для Брусилова предполагалось даже не наступление, а лишь отвлекающая имитация – никто не предполагал, что с имеющимся малым перевесом в силах Юго-Западный фронт сможет нечто большее.
Замысел Ставки изначально выглядел довольно странно, поскольку даже полный успех задуманного наступления Северного и Западного фронтов, даже успешно занятый Вильно, всё равно не оказывали стратегического влияния – прорывы к Кёнигсбергу и Варшаве в тех условиях были фантастикой по определению. По сути, царская Ставка без всяких затей просто соглашалась с настойчивым пожеланием французов и англичан сообща в лоб давить на немцев.
Но еще более странно и даже удивительно, что главные наступательные задачи поручили генералам, настроенным откровенно против наступления. И Алексей Куропаткин, и Алексей Эверт, как на совещаниях Ставки, так и в частных разговорах высказывались против наступления, заранее считая обречёнными на неудачу любые попытки прорвать долговременную оборону немцев.
«Настойчивые просьбы итальянцев…»
Начало наступления было запланирована на середину июня 1916 года и было согласовано с западными союзниками – к 1 июля британцы обещали начать своё генеральное наступление. Но именно русские планы сломались сразу и именно для фронта Алексея Брусилова.
Весной 1916 года австрийцы повели успешное наступление против Италии. Итальянцы, терпя поражение, стали просить русских союзников хоть как-то отвлечь силы Австро-Венгрии. Командовавший тремя Алексеями генерал Алексеев (всё практическое руководство фронтами при «главковерхе» Николае II вёл именно он) обычно умел дипломатично саботировать неудобные просьбы союзников. Но тут сам итальянский король Виктор Эммануил III в личных посланиях царю стал умолять об экстренной помощи. Последний русский монарх, желая выглядеть в глазах западных коллег джентльменом, согласился.
В 1917 году именно генерал Алексеев сыграет решающую роль в принуждении Николая к отречению, но годом ранее отказать пожеланию царя он не смог. В итоге Брусилову приказали начать своё отвлекающее наступление раньше запланированных сроков. Как писал сам генерал Алексеев: «Настойчивые просьбы итальянцев, до личного обращения короля к государю, вынудили нас принять решение начать атаку армиями Брусилова…»
Вот так, вопреки всем верховным планам, стартовало то, чем по праву гордится русская военная история. Начав наступательную операцию в 3 часа ночи 4 июня (нового стиля) 1916 года, генерал Алексей Брусилов смог прорвать фронт неприятеля. Атакуя сразу на 13 направлениях, его войска за считанные сутки смогли продвинуться вглубь неприятельской обороны на многие десятки вёрст. В общей сложности за два с небольшим месяца всей операции на протяжении 450 км русские войска отбросили неприятеля в глубину на 80-120 км.
Для позиционного фронта Первой мировой войны такой результат был поистине удивительным. Не зря даже в Большой Советской энциклопедии, крайне далёкой от любых комплиментов эпохе последнего царя, о прорыве Брусилова писалось так: «Это наступление явилось крупным достижением русского военного искусства, оно открыло новую форму прорыва позиционного фронта, наиболее успешную для того времени».
Небанальный и неожиданный для противника выбор сразу многих направлений главного удара, тщательная маскировка и секретность, хорошая организация взаимодействия родов войск от пехоты и артиллерии до авиации – обо всех сторонах успеха Брусиловского прорыва написано во множестве исследований, статей и книг. Пересказывать их нет нужды.
Куда поучительнее будет вспомнить почему эта результативная и эффектная операция всё же не стала стратегическим успехом Российской империи.
«Ставка ни в какой мере не выполнила своего назначения…»
Пока Алексей Брусилов успешно наступал, два других Алексея на постах командующих фронтом предпочли заниматься совсем иным. Как писал один из современников тех событий, советский генерал-майор Леонид Ветошников, в сталинское время исследовавший подготовку и ход Брусиловского прорыва: «В то время как на Юго-западном фронте развивались крупные события, Западный фронт занимался обильной перепиской об отсрочке наступления».
Генерал Алексей Эверт, имея под рукой в полтора раза больше войск, чем Брусилов, целый месяц уклонялся от начала наступления, постоянно перенося сроки его начала и меня планы по направлению главного удара. Лишь 2 июля Западный фронт генерала Эверта попытался наступать в направлении на город Барановичи. Никакого прорыва тут не получилось – традиционно для «позиционной войны» наступавшие ценой высоких потерь и расхода большей части всё ещё дефицитных артснарядов продвинулись на считанные километры, а где-то и были отброшены на исходные позиции немецкими контратаками.
Нельзя сказать, что Алексей Ермолаевич Эверт (кстати, родом из обрусевших немцев) был глупцом или предателем. Был он вполне честным служакой, но наступать в новых условиях не умел. Да и противник у него был всё же сильнее, чем у фронта Брусилова – не то чтоб у Австро-Венгрии были сплошь «бравые солдаты Швейки», мечтавшие благополучно попасть в русский плен, но всё же чисто немецкие дивизии Второго Рейха всегда были сильнее и боеспособнее многонациональных дивизий венской монархии.
Неумение наступать Алексей Эверт пытался компенсировать новыми технологиями. В разгар своих попыток давить на вражеский фронт, он издал характерное распоряжение; «Приказываю шире использовать активную деятельность химических команд, чаще и интенсивнее применяя выпуск удушливых газов по расположению противника...»
Северный фронт Алексея Куропаткина начал ещё позднее, чем тёзка Эверт. Отказавшись под предлогом чрезмерного риска от предложенных Балтийским флотом десантных операций, генерал Куропаткин попытался атаковать в направлении на городок Бауск, расположенный в 60 верстах к югу от Риги. Стартовавшее в середине июля 1916 года наступление забуксовало сразу и через неделю было остановлено Куропаткиным под предлогом дефицита крупнокалиберных снарядов.
Видя нерешительность соседних фронтов и своих тёзок, начал колебаться и Алексей Брусилов, после первых решительных успехов не решаясь выбрать главное направление для своего фронта – то ли нажимать на Львов, столицу Галиции, что обещало больше славы, то ли бить на город Ковель, цель в плане политики и славы совсем скромную, но более важную для логистики и взаимодействия с соседним Западным фронтом.
В итоге время было упущено всеми… У Северного и Западного фронтов продвижения не было, а Юго-Западный, хоть и заметно откинул противника, нанеся ему значительные потери, но ни Львов, ни Ковель взять так и не смог.
Неподдержанный соседями успех «Брусиловского прорыва» к августу 1916 года забуксовал и вскоре превратился в кровавые позиционные бои. Прорыв вражеского фронта так и не вылился в общий стратегический успех – царская Ставка так и не смогла организовать взаимодействие всех фронтов от Балтики до Карпат. Как позднее вспоминал об этом сам Алексей Брусилов: «Никаких стратегических результатов эта операция не дала… Ставка ни в какой мере не выполнила своего назначения управлять всей русской вооружённой силой. Грандиозная победоносная операция, которая могла осуществиться при надлежащем образе действий нашего верховного главнокомандования, была непростительно упущена».
Англичане и брусиловский рубль
На фоне, мягко говоря, странных действий Алексея Эверта и Алексея Куропаткина, куда приличнее выглядят наши британские союзники по той войне. Обычно мы привыкли союзников поругивать за «перетягивание оделяла на себя», да и мысль «англичанка гадит» у нас тоже стабильна и популярна. Но вот летом 1916 года «англичанка» нам не гадила – Британия обещала начать наступление 1 июля и своё обещание вполне по-джентльменски выполнила.
Эверт и Куропакин от наступления ещё уклонялись, а британцы дружно пошли убиваться о немецкие пулемёты на реке Сомме. За четыре месяца упорных атак им удалось продавить германскую оборону аж на целых 10 километров чудовищной ценой в 150 тысяч убитых и почти полмиллиона раненых.
В битве на Сомме участвовал англичанин Толкиен – именно там он потерял лучших друзей, чудом выжил и окончательно сошёл с ума, начав придумывать хоббитов, на радость всем будущим толкиенистам. Так что пока наши предки делали Брусиловский прорыв, предки англичан тоже не отсиживались.
Кстати, за рубежом успешный прорыв Брусилова сыграл неожиданную роль. Но не военную, а чисто экономическую и финансовую.
Начало мировой войны и «Великое отступление» 1915 года с потерей Варшавы тяжко сказалось на царской экономике – достаточно взглянуть на международный курс рубля. К началу Первой мировой войны за 1 фунт стерлингов, главную расчётную валюту той эпохи, давали 9 рублей 46 копеек. К началу 1915 года британский фунт уже стоил 11 руб. 70 коп. Но по итогам того неудачного для России года рубль подешевел почти в полтора раза – первая в 1916 г. котировка на Лондонской бирже дала печальный результат: 16 руб. 38 коп. за 1 фунт.
Российской империи приходилось покупать за рубежом массу оружия и снаряжения – валютный курс был не отвлечённым теоретическим показателем, а вполне практичным инструментом. Удешевление рубля больно било по экономике воюющей страны.
И вот в июне-июле 1916 года развернулось наступление Брусилова – австрийский фронт был прорван, наши войска продвинулись на сотню верст к западу, противник потерял до миллиона солдат. Брусиловский прорыв тогда прогремел на весь мир – успехи русского оружия демонстрировались на фоне явных поражений союзников по Антанте, когда французы и англичане умывались кровью под Верденом и на берегах реки Соммы. В итоге международный финансовый рынок показательно отреагировал на вести со всех полей сражений. Курс рубля на бирже в Париже вырос на 10,5%, в еще нейтральном Нью-Йорке – на 11,4%, в Копенгагене – аж на 14,4%. На Лондонской бирже фунт тоже упал по отношению к рублю и стал стоить 14 рублей 5 копеек.14)
Оказалось, что в условиях мировой войны успешные штыки могут быть вполне эффективным обеспечением любой валюты. Но именно успешные. Как только к осени 1916 года успех Брусилова забуксовал, русский рубль сразу ощутил закат летних успехов на фронте: 12 октября наша валюта вернулась к прежнему «добрусиловскому» уровню на Парижской бирже, спустя три дня – на Лондонской. В Нью-Йорке русская валюта опустилась к уровням начала 1916 года чуть позже – 22 октября. В последний день того месяца «брусиловский прорыв» рубля завершился и на бирже нейтрального Копенгагена.
Туркмены и битва четырёх империй
Брусиловский фронт летом-осенью 1916 года стал ещё и полем боя, на котором сошлись самые, пожалуй, экзотические воины для Восточной Европы. С нашей стороны это был Текинский конный полк, в котором под командованием русских офицеров сражались туркмены – этнос позже всех подчинившийся Российской империи.
Туркменские всадники неплохо проявили себя в ходе Брусиловского прорыва. На берегах Днестра и Прута им даже удалось провести несколько удачных кавалерийских атак, рубя отступающих австрийцев шашками. «Попадались перерубленные пополам тела…» – так описывал корреспондент последствия сабельной атаки «текинцев».
В ходе первой недели брусиловского наступления полк из 400 туркмен взял в плен более 2000 австро-венгров, но и сам понёс значительные потери, погиб каждый пятый всадник и свыше половины коней – Первая мировая война уже не очень подходила для лихих сабельных атак.
Здесь заодно отметим, что царское командование, обладая значительным количеством отличной конницы, так и не нашло способа применить её в новых условиях. Масса кавалерийских дивизий была разбросана по всем фронтам, от Балтийского моря до Карпат. К началу задуманного Ставкой общего наступления большинство русской кавалерии находилось в зоне Северного и Западного фронтов, хотя именно на фронте Брусилова были куда более подходящие условия для применения крупных конных масс, как ездящей пехоты, в ходе глубоких прорывов.
У наших противников, австрийцев и немцев, на фронте в Галиции тоже были свои экзотические для Восточной Европы части. Чтобы остановить натиск Брусилова, под Львов перебросили не только резервы с французского и итальянского фронтов, не только разные части из подчинённых Австрии балканских этносов, но и турок. Османская империя по просьбе берлинских и венских союзников направила против Брусилова отдельный 25-тысячный корпус. Годом ранее именно этот корпус успешно отражал атаки англичан, австралийцев и новозеландцев в ходе знаменитого десанта Антанты на Галлиполийском полуострове.
Среди турецких подданных в том корпусе на землях нынешней Западной Украины против Брусилова воевали даже арабы. Одной из дивизий этого османского корпуса командовал Ясин аль-Хашими, уроженец Багдада, будущий первый премьер-министр Ирака, когда это государство появится после распада Османской империи.
Так что Брусиловский прорыв можно смело назвать битвой четырёх империи – именно там и тогда 110 лет назад против Российской империи воевали Германская, Австро-Венгерская и Османская империи.
Конец Брусиловского прорыва и царской гвардии
Изначально удачный Брусиловский прорыв, завершился тем, что современники назвали «битвой на Стоходе». И та битва уже была для нас неудачной. Река Стоход, приток Припяти, лежала на пути русских войск к Ковелю, маленькому городку, имевшему тогда важное стратегическое и логистическое значение.
Поскольку царская Ставка изначально усиливала совсем другие фронты, то Брусилову просто не хватило резервов, чтобы сходу занять Ковель в момент крушения австро-венгерского фронта. Только в июле 1916 года, на второй месяц Брусиловского прорыва, сюда с Северного фронта были переброшены резервы, при том самые лучшие – знаменитые гвардейские полки, те самые, Преображенский, Семеновский, Измайловский и другие.
Но время было уже упущено, противник раньше успел перебросить против Брусилова значительные резервы, в том числе несколько лучших германских дивизий, в том числе знаменитую во Втором Рейхе «стальную» брауншвейгскую дивизию, отличившуюся на французском фронте. В итоге заболоченные берега небольшой речки Стоход стали затянувшейся на три месяца позиционной бойней в «лучших» традициях Первой мировой.
С середины июля по середину октября 1916 года элита царской армии умирала под Ковелем в многочисленных и безрезультатных атаках. Даже мать Николая II, императрица Мария Фёдоровна в те дни потрясённо писала в своем дневнике: «Снова нет единства среди командиров – досадно. Самые большие и, как выясняется, бесполезные потери понесла Гвардия – стыд и срам!»
Показательную запись оставил в своём дневнике и Джордж Бьюкенен, британский посол в Российской империи: «Потери, которые несет Россия, настолько огромны, что вся страна в трауре. В недавних безуспешных атаках у Ковеля и в других местах было напрасно принесено в жертву такое огромное количество жизней, что создается впечатление, что продолжать борьбу бессмысленно и что Россия, в отличие от Великобритании, ничего не получит от продолжения войны».
Городок Ковель действительно был важнейшим логистическим узлом, не зря он стал ареной жесточайшего сражения и в Великую Отечественную войну. В 1944 году битва за Ковель (или как говорили немцы Schlacht um Kowel) шла четыре месяца. Войска Сталина взять Ковель, пусть и не сразу, но сумели. Войска Николая II этого не смогли, хотя императорская гвардия потеряла в тех атаках половину состава.
Очень многие современники и историки резонно считали, что именно гибель кадровых, преданных династии гвардейцев в итоге сыграла для монархии самую роковую роль. К осени 1916 года Брусиловский прорыв закончился, а к весне следующего года закончилась и Российская империя.