Он устал.
Жить как надо. Устал быть вежливым, галантным, толерантным.
Сколько лет прошло? 10, 15, 20? С того момента, как он свернул не туда.
Он смотрел на себя в зеркало и видел хищника. Осунувшегося, оскалившегося, запертого в клетке своих нереализованных возможностей. А ведь мог бы! Построить самолёт, отметить это дело за гаражами с вином из пластиковых стаканчиков. А просто так захотелось! С ней...
С тонкой, изящной, беспомощной, с глубокой печатью грусти на лице. И смог бы её развеселить и даже взять на руки.
Он посмотрел на свои жилистые руки, сжимая их в кулаки. Потом в глаза своему отражению. В них был всё тот же ранимый и преданный своим идеалам юноша. Только в силу возраста они смотрели с лёгкой усталостью. Ему хотелось ударить этого юношу, чтобы выбить из него ту дурь, которая так и не была им растрачена за много лет. И выглядывала с поверхности его глаз, пряча глубину пережитого опыта.
Дурак! Он любил себя так называть. Ведь с дурака меньше спроса. Ему всё прощают. Его любят таким, каков он есть. С ним не спорят.
В нём бушевал протест. Ему хотелось грубить, буйствовать, совершать глупости. Ему хотелось грубого секса! До боли в мышцах, стёртых локтей с ватными ногами. И нежности. Оставшейся на глубине этой лавины чувств, словно осадок от терпкого вина в обжигающем глотке, сменяющийся послевкусием, отражающимся теплом в груди и оттуда переносящим это тепло по всему телу. А рядом она. Такая слабая, обездвиженная и покорная. Такую её он хотел жалеть и любить.
Но рядом было всё не то. Вино горькое, жена непослушная, работа нелюбимая. И фемки! Эти ненавистные фемки.
Только одна муза была его отдушиной. Она напоминала ему о той ранимой стороне его личности, писала о нём трогательно и аккуратно. Даже слишком. Он восхищался и писал ей хвалебные отзывы. Но именно здесь и сейчас, глядя в глаза этому своему образу, он хотел его ударить.
Разжав кулаки, он шёл туда. Там можно было быть собой, там были и грубее. И он там тоже выпускал своего запертого зверя. Буяня, ругаясь и матерясь с фемками. Он становился внезапно доволен собой, его распирало от могущества. Его это бодрило и вдохновляло. А затем опустошало и возвращало обратно в состояние ранимого романтика.
И он садился за незаконченную прозу. Где его ждала Она — хрупкая, послушная, грустная и слабая.
Теперь он был готов. Жалеть её, любить и дарить нежность...