Утром я сварила овсянку — обычную, комковатую, на воде, потому что закончилось молоко.
Димка взглянул в тарелку и скривился.
— Невкусно, — сказал он.
— Знаю, — ответил его друг.
— Тогда зачем ты это сварила?
— Гречки мало, а деньги придут только в пятницу.
Димка вздохнул, покачал головой и начал есть.
Нормальная жизнь вернулась, но в самом неприглядном виде. Овсянка, квитанция за свет, пакет с мусором, который никто не вынес.
Марина Сергеевна прислала сообщение: «Ольга, жду правки до 12». Я едва не рассмеялась. До 12? Ну конечно. Если до 12 нас не отвлечет какая-нибудь семейная драма, я отправлю правки.
Ближе к обеду Ирина прислала видео с камеры в подъезде. Мы смотрели его все вместе.
На экране Толик стоял у нашей двери — один, босой, в больничной кофте. Его губы шевелились, и без звука было понятно: он говорил то за себя, то за кого-то другого.
Вокруг никого не было, но на полу появлялись мокрые детские следы. Один, второй, третий — они шли кругами вокруг него. Затем в кадре появились полицейские. Толик обернулся, рванул к лестнице.
Свет мигнул, и дальше… По ступенькам бежал уже не взрослый мужчина, а маленький мальчик. Босой, в огромной больничной кофте, которая волочилась за ним. Лица у него не было. Я зажала рот рукой, Юля выругалась, Света побледнела так сильно, что я испугалась: она могла упасть.
Мама села на табуретку и твёрдо сказала:
— Всё. Значит, пошёл туда.
— Куда? — спросила я, не понимая.
Она посмотрела на телефон.
— К матери.
В этот момент пришло сообщение от Ирины:
«Официально — сбой камеры. Неофициально — я еду в дом престарелых. Нина Павловна под наблюдением?»
Я тут же набрала номер. Дежурная ответила после третьего гудка:
— Дом престарелых, слушаю.
— Нина Павловна Артамонова. С ней всё в порядке?
— А вы кто?
— Родственница.
— Минуту.
Эта минута показалась мне бесконечной. Димка подошёл и взял меня за руку.
— Он к ней пошёл, да?
Я не ответила, потому что боялась произнести «да». Дежурная вернулась, и её голос изменился.
— Нины Павловны нет в палате, — сказала она.
Я сжала телефон в руке.
— Как нет? — переспросила я.
— Ищем, — ответила она. — Плед на кровати, тапочки на месте, окно закрыто.
— Она не могла далеко уйти, — возразила я.
— Мы понимаем, — сказала дежурная. — Посмотрите у окон, в комнате для посетителей, в коридоре, в прачечной…
— Почему в прачечной? — удивилась я.
Я и сама не знала, почему спросила об этом. Слово просто вырвалось само собой. Мама уже надевала пальто.
— Едем, — сказала она.
— Мам, подожди… — попыталась я её остановить.
— Едем, — повторила она твёрдо.
Мы поехали в дом престарелых на такси. Деньги я взяла из конверта, который откладывала на оплату коммунальных услуг.
«Потом буду думать об этом», — решила я. «Потом».
Таксист всю дорогу ворчал на пробки:
— Люди не умеют водить, — бурчал он.
Я держала Димку за руку и думала о том, что люди многого не умеют: любить, останавливаться, просить помощи, не делать больно. А уж водить — это и вовсе пустяк.
В доме престарелых пахло супом, хлоркой и мокрыми тряпками. Персонал бегал по коридорам. Ирина уже была там, в рабочей одежде, с таким выражением лица, что я сразу поняла: её нашли.
— Жива? — спросила я.
Она кивнула.
— Жива, — выдохнула я.
— Где она? — спросила я.
— В старой прачечной, — ответила она.
Нина Павловна сидела на табуретке среди мешков с бельём. На ней была ночная сорочка, она была босая, а на плечах — чужой халат. Перед ней на полу стояла эмалированная миска с водой, а рядом — маленькие мокрые следы, которые вели к стене и обрывались там.
Нина Павловна подняла на нас глаза.
— Он приходил, — сказала она.
— Толик? — спросила я.
Она покачала головой.
— Маленький Толик.
Димка спрятался за меня. Нина Павловна протянула руки к миске.
— Он сказал, что больше не хочет быть у взрослого Толи, — прошептала она.
Я присела рядом.
— А где взрослый Толик? — спросила я.
Она заплакала.
— Не знаю, — ответила Нина Павловна, утирая слёзы.
— Что мальчик хотел? — спросила я, стараясь не показывать, как меня пробирает дрожь.
Она посмотрела на воду и тихо сказала:
— Чтобы я умыла его. Как маленького, как всегда должна была делать. Взяла воду, сказала его имя и умыла.
У меня мурашки пошли по коже.
— И что? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Лицо появилось, — ответила Нина Павловна.
— Какое? — спросила я, хотя уже знала, что услышу.
Она перевела взгляд на Димку.
— Не его, не Димкино. — сказала она, и её голос дрогнул.
Я прижала сына к себе, чувствуя, как он дрожит.
— А чьё? — спросила я, стараясь не выдать своего страха.
Нина Павловна прошептала, будто боясь, что её услышат:
— Толино, настоящее, детское.
Юля тихо спросила:
— Значит, всё?
Нина Павловна закрыла глаза, и её лицо стало ещё более печальным.
— Нет, — ответила она.
Ирина шагнула ближе, её голос был полон тревоги:
— Почему?
Старушка раскрыла ладонь, и на ней лежала пуговица от больничной кофты Толика.
— Он оставил это, — сказала она. — И сказал: «Взрослый нам не нужен. Он всё испортил».
Я не сразу поняла, что произошло. Когда осознала, мне стало холодно. Очень холодно.
— Кто сказал? — сначала не поняла я.
Нина Павловна посмотрела на мокрые следы у стены.
— Мальчик. Тот, кто должен быть моим сыном.
Вечером Толика нашли. Не в больнице, не у Юли и не у нас.
Его обнаружили в старой квартире отца, где он вырос. Квартира пустовала, жильцы уехали на праздники, и соседи услышали детский плач. Они вызвали полицию.
Ирина позвонила мне сама:
— Он жив.
Я села на скамейку в коридоре дома престарелых.
— Что с ним? — спросила я.
Она помолчала, а потом сказала:
— Оля, лучше вам этого не видеть.
— Ирина, что с ним?
Она вздохнула:
— Он сидел у двери в детской комнате и повторял: «Я не буду взрослым». Вёл себя как ребёнок.
— Он притворяется?
— Не знаю.
— А мальчик?
— На стене в комнате мелом было написано: «Я вернул своё».
Я закрыла глаза. Толик не желал отдавать. Мальчик забрал не лицо Димки и не моё, а вернул своё.
Но вместе с лицом он лишил взрослого Толика главного прикрытия: раны, оправдания, маски. Той самой вечной маски: «Мне больно, значит, мне можно».
Без этого взрослый Толик оказался пустым, совершенно пустым.
Мы вернулись домой уже в темноте. У меня не было сил даже обувь снять. Димка уснул в машине, теперь сопел на диване.
Мама грела суп, Юля резала хлеб, Света мыла яблоки и складывала в миску. Кто-то должен был заниматься обычными делами, иначе мир окончательно развалился бы.
Я тяжело села на кухонную табуретку. Передо мной лежала квитанция за свет с красной строкой: «Задолженность». Я смотрела на неё и думала о том, что жизнь — странная штука. Можно пережить кошмарную ночь с бывшим у двери, детские следы в подъезде, исчезновение человека на камере, старую прачечную с миской воды. А потом всё равно получить счёт за свет.
Мама поставила передо мной тарелку супа.
— Ешь.
— Не хочу.
— Ешь.
Я взяла ложку. Суп оказался пересоленным. Мама заметила мой недовольный взгляд.
— Молчи, — сказала она.
— Молчу.
И мы вдруг рассмеялись — тихо, устало, почти как обычно.
Ночью я подошла к окну. Чувство, что разговор не закончен, побудило меня это сделать. В стекле я увидела своё отражение. Рядом стояла я, но другая, спокойная. За ней были Юля, Света, мамина Ленка и ещё одна женщина. Нина Павловна, молодая с мокрыми руками, выглядела так, будто недавно умывала ребёнка.
Я тихо спросила:
— Он ушёл?
На стекле появились слова:
«Мальчик — да».
Я выдохнула, но поспешила с облегчением. Внизу появилась вторая строка.
«Взрослый остался».
— Где?
Ответа не последовало.
В комнате заворочался Димка и сквозь сон сказал:
— Мам, папа плачет.
Я обернулась. Сын спал, глаза его были закрыты.
— Где? — прошептала я.
Димка ответил не просыпаясь:
— В маленьком месте.
Я снова взглянула на окно. На стекле появилась новая надпись. Уже не детская, а взрослая. Буквы были неровными, словно писал человек, который только учится держать ручку.
«ОЛЯ, Я НЕ ПОМНЮ, КАК БЫТЬ БОЛЬШИМ».
Я долго смотрела на эти слова, потом произнесла:
— Это не ко мне.
Надпись исчезла, но стекло осталось мутным. На нём появилась последняя фраза, от которой у меня до сих пор дрожат руки:
«ТОГДА К КОМУ?»
Я плотно задернула штору. До конца.
Утром Димка проснулся и спросил:
— Мам, если папа теперь маленький внутри, его тоже нельзя пускать?
Я посмотрела на сына, на убегающую кашу на плите, на счета, на мамины котлеты в контейнере, на новую дверь и на закрытое окно. Я не знала, как ответить так, чтобы ему стало понятно.
Иногда человек становится опасным не из-за внутренней тьмы, а потому что не научился быть взрослым. Сейчас этот вопрос словно бесшумно стучался в нашу дверь, ожидая ответа.
КОНЕЦ.
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.