Галина Степановна позвонила в половине восьмого утра. Я это точно помню, потому что держала в руке зубную щётку и ещё не успела намазать пасту.
— Люда, ты сегодня дома будешь?
Голос был такой, будто она репетировала эту фразу минут десять, прежде чем набрать номер. Ровный, аккуратный, почти спокойный. Только на слове «дома» чуть дрогнул, и я услышала, как она сглотнула.
— Буду. А что случилось?
— Ничего не случилось. Просто зайду. Часов в одиннадцать, если удобно.
Она положила трубку раньше, чем я ответила. Я постояла с этой щёткой ещё секунд тридцать. Потом всё-таки намазала пасту.
Мы с Галиной Степановной соседствовали одиннадцать лет. Не подругами были, нет. Скорее теми людьми, которые здороваются через забор, знают имена друг у друга детей и иногда занимают друг у друга лук или яйца.
Она жила в угловом доме на Берёзовой. Дом крепкий, кирпичный, муж строил ещё в девяностых. Муж умер лет семь назад, я его почти не застала. Знала только, что звали Виктором и что он оставил ей этот дом, «Ниву» цвета хаки и какой-то вклад в банке.
Сын у неё один. Андрей. Высокий, с тёмными кругами под глазами даже летом. Работал вроде бы в областном центре, приезжал нечасто. Когда приезжал, машина его стояла во дворе у матери ровно одну ночь, иногда две. Утром он пил кофе на крыльце, курил, а к обеду уезжал.
Галина Степановна провожала его до калитки. Всегда. Даже если шёл дождь. Стояла с полотенцем на плече, как будто забыла, что вышла из кухни, и махала рукой. Не широко, а так, от живота, коротко, быстро. Как будто стеснялась.
Кстати, у неё была привычка вытирать руки о одно и то же полотенце. Серое, с голубой полоской. Оно висело на ручке духовки. Я это заметила, когда заходила за солью.
Год назад Галина Степановна сделала то, о чём потом шептались все бабки на лавочке у магазина.
Она переписала дом на Андрея.
Не подарила ему половину. Не завещала. Переписала целиком. Пошла в МФЦ, отстояла очередь, подписала бумаги. Потом, говорят, ещё и машину оформила на него. «Нива» была не новая, но на ходу, движок отец Андрея перебирал незадолго до смерти.
А ещё через месяц она сняла деньги со вклада. Сколько точно, никто не знал. Бабки у магазина называли разные цифры, от трёхсот тысяч до миллиона. Я в эти разговоры не лезла. Но Нина Павловна из дома напротив говорила уверенно: полтора миллиона. Она якобы видела, как Галина Степановна выходила из банка с конвертом и потом долго сидела в машине, не заводя мотор.
Я не знаю, полтора миллиона или нет. Но Нина Павловна редко врала. Приукрашивала, да. Но не врала.
Андрей приехал в тот же день. Забрал конверт, документы на машину, ключи от дома. Вечером они сидели на кухне, свет горел до полуночи. Я видела из своего окна второго этажа: два силуэта за занавеской, один напротив другого.
Утром Андрей уехал. Калитка хлопнула, мотор завёлся, «Нива» выкатилась на дорогу.
Галина Степановна стояла у забора с тем самым полотенцем.
Первое время ничего не изменилось. Ну, почти ничего.
Она по-прежнему поливала помидоры, подрезала смородину, ходила в магазин по вторникам и пятницам. Здоровалась через забор. Кивала. Улыбалась.
Только вот улыбка стала другая. Раньше она улыбалась всем лицом, даже морщины разглаживались. А теперь улыбка касалась только губ. Глаза оставались на месте, будто не участвовали.
Я спросила у неё как-то в июле, у колонки:
— Галина Степановна, а Андрей когда приедет?
Она набирала воду в лейку. Лейка была зелёная, с треснувшим носиком, из трещины текла тонкая струйка прямо ей на тапок.
— Скоро. У него там дела.
— Всё нормально?
— Всё хорошо, Люда. Всё хорошо.
Она повторила дважды. Люди, у которых всё хорошо, обычно не повторяют.
Андрей не приехал в июле. И в августе не приехал. В сентябре я видела, как Галина Степановна несла из магазина один пакет. Раньше носила два: себе и «на всякий случай, вдруг Андрюша заскочит».
Теперь пакет был один, и в нём лежали хлеб, молоко и что-то в серой бумаге, похожее на рыбу. Она шла медленно, чуть наклонив голову вправо, как будто прислушивалась к чему-то.
Я окликнула её. Она обернулась не сразу.
— Галина Степановна, давайте помогу.
— Не надо. Он лёгкий.
Она имела в виду пакет. Но прозвучало так, будто она говорила о чём-то другом.
В октябре стало холодно рано. Я затопила печку и через час почувствовала, что у Галины Степановны труба не дымит. Дом кирпичный, стены толстые, но без отопления в октябре уже некомфортно.
Постучала к ней вечером. Открыла быстро, как будто стояла в прихожей.
— У вас печка не топится?
— Топится. Я экономлю.
На ней был халат, а поверх халата свитер. Свитер мужской, большой, рукава закатаны.
— Мужа? — спросила я.
Она посмотрела на рукав, как будто только что заметила.
— Его. Не выбросила. Тёплый.
Мне хотелось спросить про Андрея. Про деньги. Про то, зачем она переписала дом. Но я не стала. Есть вещи, которые нельзя спрашивать через порог.
Зиму она пережила тихо. Я носила ей иногда банку варенья или пирожки. Она брала, благодарила, но в дом не звала. Чай пили на крыльце, даже когда было минус десять. Она ставила табуретку, клала на неё подушку и садилась, обхватив кружку обеими руками.
Я заметила, что кружка у неё одна. Не одна любимая, а одна вообще. Коричневая, с отбитым краем.
Однажды я спросила напрямую:
— Андрей звонит?
Она подула на чай. Пар улетел в сторону.
— Звонит. Редко, но звонит.
— А приехать?
— Занят он, Люда. Работа, семья.
— Какая семья?
Она посмотрела на меня и ничего не сказала. Потом допила чай, поднялась и ушла в дом. Дверь закрыла тихо, без хлопка.
Семья. Я потом думала про это слово. У Андрея не было жены, когда Галина Степановна переписывала документы. По крайней мере, я так считала.
В феврале случилось кое-что. Нина Павловна, та самая, которая видела конверт, постучала ко мне вечером. Щёки красные, шапка набок.
— Люда, ты знаешь, что Андрей женился?
— Когда?
— Осенью. В октябре вроде бы. На какой-то из города. Молодая, говорят. Красивая.
— Откуда знаешь?
Нина Павловна достала телефон, покрутила экран.
— Вот. В его этих... в сетях. Фотографии. Смотри.
Я посмотрела. Андрей в костюме, рядом девушка лет двадцати пяти, может, чуть старше. Платье белое, букет маленький, улыбка широкая. На заднем плане ресторан, шарики, гости.
Галины Степановны на фотографиях не было.
Я пролистала все снимки. Двадцать три штуки. Ресторан, танцы, торт, фейерверк. Гости, друзья, какие-то люди, которых я не знала. Родители невесты, наверное. Мужчина в сером костюме обнимал Андрея, женщина в синем платье плакала.
Матери жениха не было ни на одной.
Нина Павловна убрала телефон и посмотрела на меня.
— Как думаешь, она знает?
— Не знаю, Нина.
— А если не знает?
Я промолчала. Я не знала, что хуже: знать и молчать или не знать вовсе.
Через неделю я зашла к Галине Степановне. Не с вареньем, не с пирожками. Просто так.
Она сидела на кухне. Телевизор работал без звука. На столе лежала тетрадь, обычная школьная, в клетку. Галина Степановна быстро закрыла её и положила сверху полотенце. То самое, серое, с голубой полоской.
— Чай будете, Люда?
— Буду.
Она встала, включила чайник. Чайник электрический, старый, с царапиной на боку. Вода внутри была уже кипячёная, но она всё равно включила его заново.
— Галина Степановна...
— Я знаю, что вы хотите спросить.
Она стояла спиной ко мне. Не оборачивалась.
— Знаю про свадьбу. Он мне сказал. По телефону.
— Когда?
— Перед свадьбой. За три дня.
— И не позвал?
Она выключила чайник, хотя он ещё не закипел. Постояла так, держась за ручку.
— Позвал. Сказал: мам, если хочешь, приезжай. Но Оле, это невеста его, будет неудобно, потому что я для её родителей... Ну, я не то чтобы... В общем, они думают, что его родители... что он сирота.
Она повернулась. Глаза сухие. Ни слезинки.
— Он сказал, что потом познакомит. Когда-нибудь потом.
Мне стало холодно, хотя на кухне было натоплено. Батарея под окном почти обжигала, если прислониться, а мне было холодно.
— Зачем вы ему всё отдали, Галина Степановна?
Она села напротив. Руки положила на стол, одну на другую. Ногти короткие, аккуратные. На безымянном пальце всё ещё кольцо мужа, широкое, тяжёлое.
— Он сказал, что ему нужно для жизни. Квартиру купить, машину, первый взнос. Что без этого он не сможет начать. Что ему тридцать четыре года, а он до сих пор как мальчик, без своего угла.
Она замолчала. Потрогала край полотенца.
— Я подумала: а зачем мне дом? Одной. Мне шестьдесят два. Огород, стены, крыша. Для кого? Для кого я помидоры эти сажаю, Люда? Банки эти закатываю?
— Для себя.
— Я двадцать лет делала для Андрюши и для Виктора. А когда Виктор умер, для Андрюши одного. А когда Андрюша перестал приезжать... Ну, я решила: пускай хотя бы деньги будут для него.
Она посмотрела в окно. За окном темнело.
— Я думала, он вернётся чаще. Когда дом будет его, он будет приезжать. Хозяин же. Забор поправит, яблоню подрежет, крышу посмотрит.
Чайник щёлкнул. Она вздрогнула, хотя сама его выключила минуту назад. Видимо, кнопка не до конца нажалась, и он всё-таки дощёлкал.
— Не вернулся?
— Один раз приехал. В ноябре. Привёз какого-то человека, они ходили по дому, измеряли стены. Тот человек фотографировал комнаты на телефон.
У меня внутри что-то сжалось. Не в груди, а ниже, где-то в животе.
— Галина Степановна, он что, продаёт?
Она не ответила. Встала, достала из шкафчика вторую кружку. Значит, кружка была не одна. Просто вторую она убрала подальше.
Налила чай. Поставила передо мной. Пакетик плавал сверху, я машинально прижала его ложкой.
— Он пока ничего не сказал. Но я видела объявление. В интернете. Нина Павловна показала.
Конечно. Нина Павловна.
— Четыре миллиона двести. С участком, с гаражом, с баней.
— А вы?
— А я здесь прописана. Он сказал, что выпишет, когда найдёт мне комнату. Где-то.
Я шла домой через двор и наступила в лужу. Левый ботинок промок насквозь. Я даже не выругалась. Стояла посреди двора с мокрой ногой и думала, как человек может отдать всё. Не в порыве, не по глупости, а осознанно, бумага за бумагой, подпись за подписью. И верить, что это вернётся теплом.
Дома я села на кухне, не раздеваясь. Муж спросил из комнаты:
— Ты чего?
— Ботинок промок.
— Второй сними тоже. Чего в одном сидишь?
Я посмотрела на ноги. Действительно, один ботинок мокрый, второй сухой. Я так и сидела. Не об этом думала.
В марте Галина Степановна пропала. Не пропала совсем, но перестала выходить. Три дня подряд я не видела её ни у забора, ни в магазине, ни у колонки. Труба дымила, значит, живая. Но свет на кухне горел даже днём.
На четвёртый день я постучала. Открыла не сразу, долго шаркала. Выглядела нормально. Но в прихожей пахло лекарствами, и на тумбочке у зеркала стояла бутылка корвалола. Крышка не завинчена.
— Болеете?
— Давление. Ерунда. Таблетку выпила.
— К врачу надо.
— Схожу. Потом.
Она провела меня на кухню. Тетрадь снова лежала на столе, но на этот раз она её не убрала. Я увидела столбики цифр. Аккуратный почерк, синяя ручка. Цифры были мелкие, некоторые зачёркнуты, рядом написаны новые.
— Что это?
— Считаю.
— Что считаете?
Она села. Провела пальцем по строчке.
— Пенсия у меня четырнадцать восемьсот. Коммуналка, если платить по-честному, выходит около пяти. Лекарства две тысячи примерно, это если только от давления. Еда... ну, я стараюсь на шесть тысяч укладываться. Получается, Люда, что у меня остаётся тысяча восемьсот. В месяц.
Она посмотрела на меня, как будто ждала, что я скажу: ну, это нормально.
— Тысяча восемьсот на всё остальное. На одежду, на мыло, на... не знаю. Если зуб заболит.
Я не знала, что сказать. Она же жила в собственном доме одиннадцать лет без проблем. У неё был вклад, была машина, был запас. А теперь она сидела с тетрадкой и считала, хватит ли на мыло.
— А Андрей?
— Я не прошу у Андрея.
— Почему?
Она закрыла тетрадь. Положила сверху ладонь, как будто прижимала что-то, что могло улететь.
— Потому что я сама отдала. Никто не заставлял. Сама подписала, сама отнесла. И если я теперь приду и скажу: Андрюша, мне не хватает на зубного, он скажет... Ну, он скажет: мам, я же не просил тебя всё отдавать.
— Просил, Галина Степановна. Вы же сами говорили.
Она молчала. Крутила кольцо на пальце.
— Просил. Но по-другому. Он говорил, что ему нужен старт. Что без помощи он не справится. Что я единственный человек, который может помочь. И я... ну, я же мать, Люда.
Последние два слова она сказала тише. Как будто этим всё объяснялось. И для неё, наверное, объяснялось.
В апреле позвонила Нина Павловна. Я даже трубку снимать не хотела, потому что знала: если Нина звонит вечером, значит, у неё новость, и новость будет не из приятных.
— Люда, дом Галины продан.
— Что?
— Продан. Сегодня подписали. Мне Верка из МФЦ сказала, она там работает на приёме. Андрей приезжал с покупателями. Молодая пара, из города.
— А Галина Степановна?
— Не знаю. Вроде была с ним. Вроде подписывала что-то. Верка не поняла, то ли согласие на сделку, то ли ещё какую бумагу.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Дом Галины Степановны стоял на месте. Свет на кухне горел. Серая тень двигалась за занавеской.
Вышла во двор. Было холодно, апрель в нашей полосе ещё не весна, а только обещание. Грязь под ногами, остатки снега у забора, мокрый воздух.
Постучала.
Открыла Галина Степановна. На ней был тот же свитер мужа. В руках полотенце, серое, с голубой полоской. Только теперь полоска почти не видна, выцвела.
— Люда. Заходите.
Я зашла. На кухне стояли картонные коробки. Три штуки. Небольшие, такие в продуктовом дают, из-под бананов.
— Вы... переезжаете?
Она кивнула.
— Андрей нашёл комнату. В городе. В общежитии перепланированном, что ли. Комната, кухня общая. Туалет на этаже.
— Галина Степановна...
— Четыре тысячи в месяц. Он первые три месяца оплатит.
— А потом?
— Потом я сама.
Она открыла один из коробков и стала складывать банки. Варенье, огурцы, кабачковая икра. Банки звенели друг о друга. Она перекладывала их газетами, аккуратно, медленно.
— Это для кого? — спросила я.
— Себе. Больше некому.
Я стояла посреди этой кухни, где одиннадцать лет назад, когда мы только переехали, Галина Степановна угощала меня пирогом с яблоками и рассказывала, как Виктор строил этот дом. Как таскал кирпичи сам, потому что рабочие брали дорого. Как заливал фундамент в дождь. Как Андрюша маленький бегал по стройке и один раз наступил в цемент, и след его ботинка так и остался, она показывала мне его у крыльца. Маленький ботинок, размер, наверное, двадцать шестой.
Я не знала, остался ли этот след. Новые хозяева, наверное, зальют крыльцо заново.
Она уехала в конце апреля. Андрей приехал на машине, не на «Ниве». На какой-то другой, тёмной, блестящей. «Ниву» он, видимо, тоже продал.
Вышел из машины, открыл багажник. Галина Степановна вынесла три коробки и один чемодан. Старый, тканевый, с молнией, которая заедала. Я видела, как она дёргала молнию, и Андрей не подошёл помочь. Он стоял у машины и смотрел в телефон.
Потом она обернулась к дому. Постояла секунд десять. Может, пятнадцать. Рука с полотенцем висела вдоль тела. Она не помахала.
Андрей сел за руль. Галина Степановна села на заднее сиденье. Не на переднее. Не рядом с сыном.
Машина уехала. Я стояла у своего забора. Лука мне больше никто не занимал.
Летом я про неё не забыла, но жизнь затянула. Огород, внуки приехали на каникулы, муж затеял ремонт в бане. Новые соседи оказались тихие, молодые. Он работал удалённо, она ходила с коляской. Ребёнку месяцев восемь. Забор они покрасили в белый.
След от ботинка на крыльце я больше не проверяла.
В августе мне написала Нина Павловна в мессенджер. Одно предложение: «Галина в больнице, инсульт».
Я перечитала три раза. Потом набрала Нину.
— Откуда знаешь?
— Мне Верка сказала. У Верки сестра в той больнице работает. Говорит, привезли на скорой, из общежития. Соседка по этажу вызвала, услышала, как упала.
— Андрей знает?
— Не знаю.
— Как это не знаешь?
— Люда, откуда мне знать? У меня его номера нет.
У меня тоже не было. Номер Галины Степановны я нашла в старых сообщениях. Набрала. Гудки шли, но никто не брал. Набрала ещё раз. То же самое.
Третий раз набирать не стала. Вместо этого позвонила в справочную больницы. Долго объясняла, что не родственница. Девушка на том конце жевала что-то и говорила сквозь жевание:
— Информацию о пациентах предоставляем только родственникам.
— У неё сын. Андрей. Но я не знаю, в курсе ли он.
— Мы не можем сообщить вам информацию, если вы не родственник.
— Я понимаю. Но может, вы ему позвоните? Он в контактах у неё должен быть.
— Мы свяжемся с контактным лицом. Спасибо за звонок.
Она повесила трубку. Я сидела на кухне и не понимала, сделала ли хоть что-то полезное.
Через три дня мне позвонила Галина Степановна. Сама. Голос слабый, слова чуть растянутые, как будто язык не поспевал за мыслями.
— Люда, спасибо, что позвонила в больницу.
— Галина Степановна! Как вы?
— Нормально. Микроинсульт, говорят. Лёгкий. Руку отпустило уже. Лицо немного, но тоже проходит.
— Андрей приехал?
Пауза. Длинная, секунды четыре.
— Приехал. На полчаса.
— На полчаса?
— У него совещание было. Или обед. Я не поняла. Он посидел, спросил, что нужно, оставил пакет с соком и бананами. Бананы зелёные были, я потом два дня ждала, пока дозреют.
Она засмеялась. Не весело, а так, будто сама удивилась, что это смешно.
— Люда, я не за этим звоню.
— А за чем?
— Можно я к вам приеду? Когда выпишут. На пару дней. Мне некуда, в общем-то. В общежитии... ну, там лестница на третий этаж, а мне сейчас нельзя.
У меня сжало горло. Не от жалости, от злости. Женщина, у которой год назад был собственный дом, кирпичный, с баней и яблоней, просила разрешения пожить у соседки, потому что в общежитии лестница.
— Конечно, приезжайте. Хоть на месяц.
— Нет, на месяц не буду. Неудобно. На два дня.
— На сколько нужно, на столько и приезжайте.
Она помолчала.
— Спасибо, Люда.
И повесила трубку. Как тогда, в первый раз. Раньше, чем я успела ответить.
Она приехала через неделю. На автобусе, два часа с пересадкой. Я встретила её на остановке. Она вышла с тем же чемоданом. Молния всё так же заедала.
Выглядела... старше. Не на год, а на все три. Лицо чуть перекошено, левый уголок рта опущен. Она прикрывала его ладонью, когда говорила.
— Не смотрите, Люда. Пройдёт. Врач сказал, пройдёт.
Я взяла чемодан. Он был лёгкий. Слишком лёгкий для женщины, которая переезжает.
— Это все ваши вещи?
— А что мне нужно? Халат, тапки, лекарства. Документы.
— А банки? Варенье ваше?
— Оставила в комнате. Там... ну, соседка. Женщина одна, Клавдия. Она присмотрит.
Мы шли к моему дому. Она остановилась у забора Берёзовой, двадцать три. Бывший свой забор. Теперь белый.
— Красиво покрасили, — сказала она.
И пошла дальше. Не обернулась.
Она прожила у нас не два дня. И не неделю.
Первые два дня она действительно собиралась уехать. Складывала чемодан утром второго дня, дёргала молнию, которая снова застряла. Я забрала у неё чемодан и убрала в кладовку.
— Галина Степановна, вам нельзя сейчас на третий этаж. Врач что сказал?
— Врач сказал покой.
— Ну вот. Покой. Комната свободная есть, внуки уехали. Живите.
Она посмотрела на мужа. Он стоял в дверном проёме, жевал бутерброд.
— Живите, Галина Степановна. Мне не мешает.
Он ушёл жевать бутерброд в комнату. Галина Степановна села на кровать. Руки на коленях. Кольцо мужа поблёскивало.
— Я за комнату буду платить.
— Нет.
— Буду. Хотя бы за свет.
— Галина Степановна.
— Люда. Я не хочу быть обузой. Я уже была для Андрея... Ну, видимо, была. Раз он...
Она не договорила. Встала, подошла к окну. Из окна комнаты был виден край её бывшего дома. Крыша, антенна, кусок яблони.
— Яблоню не спилили, — сказала она.
Галина Степановна прожила у нас до конца лета. Готовила обеды, хотя я не просила. Полола мой огород, хотя я просила этого не делать. Стирала полотенца. Серое с голубой полоской она привезла с собой, оно висело на ручке нашей духовки, и муж каждый раз отодвигал его, когда лез за противнем.
Она звонила Андрею по воскресеньям. Уходила на крыльцо, закрывала дверь. Говорила минуты три, иногда пять. Возвращалась с тем же лицом, с каким уходила.
Однажды я слышала обрывок:
— ...нет, Андрюша, мне ничего не нужно. Я просто хотела узнать, как ты. Как Оля?
Пауза.
— Ну ладно, ладно. Не буду мешать. Целую.
Она зашла в дом, достала из ящика картофелину, начала чистить. Кожура летела в раковину длинной спиралью. Руки не дрожали. Но нож дважды соскользнул, и на картошке остались глубокие борозды.
В сентябре произошло вот что.
Андрей позвонил сам. Не Галине Степановне, а мне. Мой номер он, видимо, нашёл в её телефоне.
— Здравствуйте. Это Андрей, сын Галины Степановны.
— Здравствуйте, Андрей.
— Мама у вас живёт?
— У нас.
— Спасибо, что приютили. Я заберу её скоро. Мы с женой подыскали ей квартиру. Однушку. Не в общежитии, нормальную.
Я стояла в прихожей, один тапок надет, второй лежал под вешалкой.
— Андрей, на какие деньги?
— В смысле?
— Квартиру. На какие деньги вы ей снимаете квартиру?
— Мы... ну, мы оплатим.
— А раньше вы оплачивали общежитие. Три месяца. А потом?
Он замолчал. Я слышала, как на заднем плане кто-то говорил, женский голос, неразборчиво.
— Послушайте, я понимаю вашу позицию...
— Нет, Андрей. Вы не понимаете мою позицию. Вы позвонили мне, а не своей матери. И спрашиваете, у меня ли она живёт, хотя вам достаточно было набрать её номер.
— Я звонил ей. Она не берёт.
— Когда?
— Вчера.
— Вчера воскресенье. Она вам сама звонила в воскресенье. Вы не взяли трубку.
Снова молчание. Потом:
— Я был занят.
— Андрей, ваша мать отдала вам дом, машину и деньги. Она живёт у соседки и чистит чужую картошку. У неё был инсульт. Она прикрывает лицо ладонью, когда разговаривает, потому что рот перекосило. И она до сих пор звонит вам по воскресеньям и спрашивает, как дела у Оли.
Я замолчала, потому что не могла больше говорить ровно. Злость мешала.
— Я знаю, — тихо сказал он.
— Что вы знаете?
— Я всё знаю, Людмила. Я знаю, что поступил... Я знаю.
Женский голос на заднем плане стал громче. Он сказал кому-то: «Подожди. Минуту».
— Я заберу её. На этой неделе.
— Куда?
— К себе. К нам.
— Оля согласна?
Он не ответил на этот вопрос.
— Я приеду в субботу.
Галине Степановне я ничего не сказала. Не знала, как. И не знала, стоит ли.
Она в те дни вела себя как обычно. Готовила, полола, стирала. Вечером сидела на крыльце с кружкой. Коричневой, с отбитым краем. Она её тоже привезла с собой.
В четверг она подошла ко мне и сказала:
— Люда, мне позвонил Андрей.
— Да?
— Сказал, что в субботу приедет. Хочет забрать меня.
Она говорила это без радости. И без горечи. Просто информация. Как прогноз погоды.
— Вы поедете?
Она посмотрела в сторону своего бывшего дома. Крыша, антенна, яблоня.
— Не знаю.
— Как это «не знаю»?
— Люда, я двенадцать месяцев жила одна. Ну, не одна, у вас вот, но... без него. И за двенадцать месяцев поняла одну вещь.
Она замолчала. Я ждала.
— Я отдала ему всё, что можно потрогать. Дом, деньги, машину. А он отдал мне то, чего не хотел: тишину.
Она повернула кружку в руках. Палец прошёлся по отбитому краю.
— И я привыкла к этой тишине. Не сразу, нет. Сначала она была как дыра. А потом... потом стало просторно.
В субботу Андрей приехал. Тёмная машина, блестящая. Остановился у моего дома, вышел. Без жены.
Поднялся на крыльцо. Я открыла.
— Здравствуйте. Мама здесь?
— В комнате.
Он вошёл. Снял ботинки у порога. Аккуратно, ровно, пятка к пятке. Прошёл в комнату. Я осталась на кухне. Закрыла дверь, но тонкие стены.
Голоса сначала тихие. Потом его голос стал громче. Не крик, но напряжение.
— Мам, я приехал тебя забрать.
— Куда, Андрюша?
— К нам. К нам домой.
— У тебя свой дом. У меня своего больше нет.
Тишина. Потом шаги. Он, видимо, сел на кровать, потому что пружины скрипнули.
— Мам, я виноват. Я знаю.
— Ты не виноват, Андрюш. Я сама.
— Не надо так. Не надо говорить «я сама». Я попросил. Я взял. Я продал твой дом. Я не позвал тебя на свадьбу. Я соврал Олиным родителям, что у меня нет матери. Ты хоть понимаешь, каково мне с этим жить?
Тишина. Потом её голос, еле слышный:
— А ты понимаешь, каково мне?
Он не ответил. Долго.
Потом скрип пружин, шаги. Дверь комнаты открылась. Он прошёл мимо кухни. Глаза красные, челюсть сжата. Вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Достал сигарету, закурил.
Я заглянула к ней. Галина Степановна сидела на кровати, руки на коленях. Лицо спокойное. Левый уголок рта по-прежнему опущен.
— Вы ему сказали «нет»?
— Я ему ничего ещё не сказала. Он сам ушёл.
Андрей курил на крыльце минут двадцать. Я вынесла ему чай. Он взял, но не пил. Кружка стояла на ступеньке, чай остывал.
— Людмила, скажите честно. Она здорова?
— После инсульта? Не совсем. Давление, лицо. Но крепкая.
— Она меня не простит?
Я села рядом. Ступенька была холодная.
— Андрей, она вам каждое воскресенье звонит. Спрашивает, как Оля. Она вас давно простила. Тут дело не в прощении.
— А в чём?
Вопрос повис. Я не знала точного ответа. Но попробовала.
— Она научилась без вас. Это страшнее, чем обида.
Он посмотрел на кружку с остывшим чаем. Потом поднял её и сделал глоток. Чай был холодный. Он всё равно допил.
Он вернулся в комнату. Пробыл там час. Голосов я почти не слышала. Только однажды она сказала что-то, и он ответил коротко, будто одним словом.
Когда вышли, оба стояли в прихожей. Он у двери, она у стены. Расстояние между ними метра полтора.
— Люда, я останусь ещё немного. Если можно.
— Конечно.
— Андрей будет приезжать. По субботам.
Она сказала это не как вопрос и не как просьбу. Как факт. Как будто они только что об этом договорились.
Андрей кивнул. Натянул ботинки, не глядя на мать, не глядя на меня. Вышел, сел в машину. Перед тем как завести двигатель, сидел минуты две. Я видела через окно, как он положил голову на руль.
Потом уехал.
Галина Степановна стояла в прихожей. Полотенце висело на её плече. Серое, с почти невидимой голубой полоской.
— Он приедет? — спросила я.
— Не знаю, Люда. Но он хотя бы пообещал.
Она пошла на кухню. Включила чайник. Достала вторую кружку. Поставила рядом со своей, коричневой, на стол. Обе пустые.
Андрей приехал в следующую субботу. И через одну тоже. В третий раз привёз Олю.
Оля оказалась маленькой, худой, с длинными тёмными волосами и испуганными глазами. Она стояла у машины, пока Андрей открывал калитку, и не двигалась с места, пока он не сказал:
— Идём, Оль.
Галина Степановна вышла на крыльцо. Посмотрела на Олю. Оля посмотрела на неё. Тишина стояла такая, что было слышно, как на соседнем участке скрипит калитка на ветру.
— Здравствуйте, — сказала Оля.
— Здравствуй.
Больше ничего. Галина Степановна повернулась и ушла в дом. Оля стояла.
Андрей взял жену за руку и повёл внутрь.
Я наблюдала из кухни. Не подслушивала, просто стены тонкие. Сначала тихо. Потом звон посуды. Потом Олин голос, негромкий, но ясный:
— Он не говорил мне, что вы... что вы есть. Я не знала. Честно.
Тишина.
— Когда узнала, я... мне было стыдно. Не за него. За себя. Что не спросила. Ни разу. Мне казалось, это нормально: ну нет матери, значит нет. А потом я увидела... ну, вашу фотографию. У него в телефоне. Она на заставке стояла раньше, он мне сказал, что это тётя. А потом я случайно услышала, как он говорит «мам» по телефону, и...
Оля замолчала. Потом Галина Степановна сказала что-то совсем тихо, я не расслышала.
Потом снова звон посуды. Чашки.
Прошло три месяца. Наступил декабрь.
Галина Степановна по-прежнему жила у нас. Но теперь Андрей приезжал каждые выходные. Иногда с Олей, иногда один. Привозил продукты. Однажды привёз новый чайник, электрический, белый, без царапин. Галина Степановна поставила его на полку, а старый, с царапиной, убрала в коробку, но не выбросила.
В декабре Андрей приехал в среду. Не в субботу, а в среду, вечером. Я открыла дверь, он стоял с пакетом и папкой.
— Людмила, мне нужно с мамой поговорить.
Я позвала Галину Степановну. Они ушли в комнату. Дверь закрыли.
Минут через сорок она вышла. Лицо странное. Не весёлое, не грустное. Растерянное.
— Люда, сядьте.
Я села.
— Он купил мне квартиру.
— Что?
— Квартиру. Однокомнатную. Здесь, в посёлке. Не в городе. Здесь. На соседней улице.
Я не поняла.
— Подождите. На какие деньги?
Вошёл Андрей. Сел рядом. Папку положил на стол. Из папки торчал угол документа, я видела штамп и подпись.
— Я продал машину. Не «Ниву», другую. И взял кредит. Небольшой.
— Оля знает?
— Оля идею подала.
Галина Степановна молчала. Крутила кольцо.
— Мам, это не выкуп. Я не пытаюсь... Ну, я не думаю, что квартира всё исправит. Но я хочу, чтобы у тебя был свой угол. Нормальный. С ванной, с кухней, без лестницы на третий этаж.
Она посмотрела на него. Левый уголок рта дёрнулся. Она прикрыла его ладонью, как обычно.
— А крыльцо там есть?
— Первый этаж. Крыльцо общее, но есть.
— А полотенце вешать куда?
Он не понял вопроса. Я поняла.
— Духовка, Андрей. У неё полотенце висит на ручке духовки.
Он посмотрел на мать. Она смотрела на полотенце. Серое, с голубой полоской, почти белой от стирки.
— Там есть духовка, мам. Я проверил.
Галина Степановна переехала в январе. Квартира маленькая, но тёплая. Первый этаж, окна во двор. Кухня с газовой плитой и духовкой. На ручке духовки, конечно, висело полотенце.
Я помогала ей разбирать чемодан. Молния заела на последнем отрезке, и мы вдвоём дёргали её минут пять, пока замок не сдался с тихим щелчком.
Внутри лежали халат, тапки, лекарства, документы, коричневая кружка с отбитым краем и фотография. Чёрно-белая, помятая по углам. Мужчина в майке стоит на фоне кирпичной стены. Стена недостроенная, вокруг доски и мешки. Мужчина улыбается.
— Виктор, — сказала Галина Степановна. — Дом строит. Ему тридцать два здесь.
Она поставила фотографию на подоконник. Рядом положила кружку.
— Люда, как думаете, можно тут помидоры посадить? На подоконнике?
Я посмотрела на подоконник. Узкий, с облупившейся краской. Подоконник явно не для помидоров.
— Можно попробовать.
— Попробую.
Она села на табуретку. Единственную, Андрей привёз утром вместе с раскладушкой. Стол ещё не купили, кружка стояла на подоконнике рядом с фотографией мужа.
— Люда.
— Да?
— Спасибо.
— За что?
— За комнату. За чай. За то, что ботинок тогда промочили и всё равно пришли.
Я не сразу вспомнила про ботинок. Потом вспомнила. Лужа во дворе, февраль, мокрая нога.
— Галина Степановна, я ничего особенного не сделала.
— Сделали. Вы не отвернулись.
В марте, через год после того как она уехала из своего дома, я зашла к ней. На подоконнике стоял горшок. Маленький, глиняный, с трещиной. Из горшка торчал тонкий зелёный стебель.
— Помидор? — спросила я.
— Помидор. Черри. Андрей семена привёз.
На кухне пахло чем-то сладким. Пирог, кажется. С яблоками.
— Это для кого?
— Для Оли. Она завтра придёт. Одна, без Андрея. Хочет рецепт кабачковой икры.
Галина Степановна стояла у плиты. Халат, поверх халата фартук. На ручке духовки висело полотенце.
Новое. Белое, с зелёной полоской.
— Старое где?
— Постирала. Сохнет.
Она открыла духовку, посмотрела на пирог. Закрыла. Провела ладонью по полотенцу, расправляя складку.
— Люда, я вам вот что хочу сказать.
— Что?
— Я ни о чём не жалею.
Я посмотрела на неё. Левый уголок рта всё ещё чуть опущен. Кольцо мужа на пальце. Тонкий стебель помидора на подоконнике. Горшок с трещиной.
— Не жалеете, что отдали?
— Не жалею, что потеряла. Потому что пока теряла, нашла кое-что другое.
Она не стала объяснять, что именно. И я не стала спрашивать.
На плите закипел чайник. Она сняла его, налила в кружку. Коричневую, с отбитым краем. Вторую кружку поставила рядом. Белую, целую, без единой трещины. Олину, наверное. Или Андрееву. Или просто запасную, на всякий случай.
Пирог в духовке пах яблоками и корицей. За окном шёл мелкий дождь. На соседней улице, на Берёзовой двадцать три, новые хозяева вывесили бельё, и оно мокло.
Галина Степановна пододвинула мне кружку.
— Пейте, пока горячий.
Я взяла. Чай был крепкий, чуть горький, без сахара. Она всегда заваривала без сахара. Виктор, говорила, не любил сладкий.
Мы сидели на кухне, в маленькой однушке на первом этаже, с горшком помидоров на подоконнике и фотографией мужчины в майке. За стеной кто-то включил телевизор. Было слышно, как женский голос читает прогноз погоды на завтра.
Галина Степановна прислушалась.
— Завтра дождь, — сказала она. — Ну и ладно.
Она отпила чай. Я тоже. Кружки стояли рядом, коричневая и белая. Как будто так и было задумано.