Такса по имени Рокки была настоящим воплощением противоречия и неутомимого жизнелюбия, упакованного в формат сосиски на ножках. Его анатомия представляла собой классический шедевр таксоведения: короткие, но удивительно быстрые лапки, которые, казалось, жили своей жизнью; бесконечно длинное туловище, способное изгибаться под углами, нарушающими законы физики; и уши-локаторы, улавливавшие шорох пакета с кормом за три этажа.
Внешне он был типичным представителем своей породы , низкорослый, вытянутый в струнку, с умной мордочкой, вечно принюхивающейся к чему-то подозрительно вкусному. Но это была лишь оболочка. Душа Рокки была ареной для битвы титанов. В глубине своего крошечного, но гордого сердца он был как минимум немецкой овчаркой. Когда он выходил на прогулку, его утиная походка превращалась в чеканный шаг караульного пса. Он патрулировал двор с таким серьезным видом, будто охраняет стратегический объект мирового значения. Любой голубь или случайный листик, посмевший шелохнуться, немедленно брались на карандаш и подвергались тщательному расследованию. Соседский кот, вальяжно развалившийся на заборе, встречал взгляд Рокки, полный суровой решимости, и предпочитал ретироваться, бормоча что-то про «синдром Наполеона» у такс.
Но иногда, особенно когда солнце садилось за горизонт и длинные тени ложились на землю, амбиции Рокки взлетали до поистине космических высот. В эти моменты он переставал быть даже овчаркой. Он считал себя охотничьим тигром, грозным повелителем джунглей... ну, или хотя бы зарослей малины на даче. Пригнувшись к земле, он начинал свой знаменитый «стелс-поход», медленно, прижимаясь брюхом к траве, он крался к ничего не подозревающей палке. Глаза его загорались первобытным огнем, а хвост, единственный орган, отказывавшийся играть роль хищника, предательски вилял от восторга. Финальный прыжок на добычу напоминал атаку саблезубого тигра на мамонта: мощный, неуклюжий и абсолютно неотразимый. Победив палку, он гордо тащил её домой, всем своим видом показывая, что только что спас прайд от голодной смерти.
Его самомнение подкреплялось абсолютной верой в свою неотразимость. Он искренне полагал, что занимает ровно 80% дивана, и страшно обижался, если хозяева пытались оспорить этот факт, сдвигая его обмякшее во сне тело. Он был уверен, что его лай - это не писклявое «тяв-тяв», а раскатистый басовитый рык, от которого дрожат стены. И самое удивительное, ему удавалось убедить в этом всех окружающих, потому что жить рядом с существом, обладающим такой безграничной уверенностью в себе, было просто невозможно без улыбки. Рокки был доказательством того, что размер не имеет никакого значения, когда твои мечты больше тебя самого.
Рокки жил в типичной городской квартире, которая, по его глубокому убеждению, была лишь скромной резиденцией для великого стратега. Его верная подданная и по совместительству хозяйка Аня души не чаяла в своем «маленьком герое», чем тот беззастенчиво пользовался. Она свято верила, что кормит таксу, но Рокки знал: он - венценосная особа на строгой белковой диете.
Каждое утро у них был обязательный ритуал, расписанный с точностью до секунды и достойный быть занесенным в протоколы ООН. Первым делом Рокки спускался со своего ортопедического диванчика (который стоил как крыло от самолета, но кто считает деньги ради комфорта монарха?). Он делал это с таким важным видом, словно только что окончил Гарвард с отличием по специальности «Мировое господство и искусство выпрашивания вкусняшек», защитил докторскую по квантовой физике и теперь готов управлять миром, начиная с кухни. Но это было лишь прелюдией, увертюрой к главному утреннему представлению. Едва коснувшись лапами пола, он переходил ко второй фазе операции «Побудка двуногого». Это был сложнейший тактический маневр. Сначала следовал контрольный взгляд на спящую Аню, тяжелый, полный немого упрека за то, что она смеет спать, когда солнце уже встало. Затем , серия деликатных тычков мокрым носом в пятку. Если пятка не реагировала что случалось редко, в ход шла тяжелая артиллерия: громкий вздох разочарования, способный разбудить соседей снизу, и методичное цоканье когтей по ламинату, напоминающее марш роты почетного караула. Цель была одна, заставить человека встать и совершить священный обряд наполнения миски. А пока её маленький Наполеон разворачивал свою кампанию, сама Аня, окончательно проснувшись, брала в руки свой дневник. В этом блокноте она вела летопись великих свершений. Запись всегда выглядела примерно так:
07:14. Поднятие флага. Объект «Рокки» успешно покинул ложе. Выражение морды - «весь мир у моих ног». Уровень амбиций критический. Требуется срочная выдача завтрака во избежание государственного переворота.
Она записывала время, во сколько проснулся Рокки, фиксируя каждую деталь его пробуждения, словно хронист при дворе могущественного короля. И каждый новый день подтверждал простую истину: чтобы изменить мир, вовсе не обязательно иметь длинные лапы. Достаточно иметь длинное тело, короткий хвост и безграничную веру в собственную исключительность.
Первое же внешнее испытание на пути к утренней славе ожидало Рокки у лифта. Это была классическая дилемма эпохи урбанизации: таксы - собаки длинные и представительные, а лифты в типовых многоэтажках спроектированы какими-то ненавистниками собачьего достоинства с дверями не шире щели для почтовой корреспонденции. Рокки, будучи существом не только амбициозным, но и глубоко стратегическим, ночами разрабатывал свой фирменный способ решения этой проблемы. Он никогда не входил в лифт по-собачьи, то бишь носом вперёд. Нет, это было бы слишком просто и лишило бы момент должного пафоса. Его метод был изящен и полон скрытого смысла: он всегда пытался зайти боком. В его воображении эта поза превращала простую поездку за почтой из квартиры №42 в прибытие высокопоставленной делегации. Он думал, что так выглядит как минимум серьёзнее, весомее и вообще напоминает вход какого-нибудь короля в тронный зал. Естественно, законы физики и геометрии жестоко мстили ему за эту гордыню. Каким бы боком он ни заходил, его бесконечно длинное туловище неизменно вступало в неравный бой с резиновым уплотнителем дверей. Заканчивалось это всегда одинаково трагично: тело застревало намертво, словно пробка в бутылке шампанского, которую Аня забыла открыть к празднику. И тогда начиналась спасательная операция. Ане приходилось, пыхтя от натуги, буквально подтягивать его за ошейник, используя всю свою силу, чтобы втиснуть этот кусок концентрированного упрямства внутрь кабины.
Оказавшись наконец внутри, мокрый и слегка помятый, но не сломленный духом, Рокки бросал на своё отражение в зеркальной панели укоризненный взгляд. В этом взгляде читался немой вопрос, адресованный всему миру: «Ну и кому придумали такие узкие лифты? Разве они не знают, кто я такой?»* Он смотрел с таким осуждением, будто перед ним были враги всего таксичьего рода, посмевшие усомниться в его габаритах.
Выход на улицу для Рокки был равносилен выходу монарха к своему народу. Он вел себя так, будто он не просто главный герой района, а его бессменный мэр, верховный судья в одном флаконе. Его утренний патруль начинался с сурового рыка на любую тень, особенно на чихуахуа. Эти крошечные, дрожащие от холода создания были его заклятыми врагами номер один. Рокки искренне полагал, что именно они плетут козни против мирового порядка, пока он спит, и считал своим долгом ежедневно напоминать им о том, кто здесь альфа-самец. Хотя сами чихуахуа, завидев этот комок ярости на коротких ножках, обычно прятались за ноги своих хозяев или пытались притвориться частью ландшафтного дизайна. Проходя мимо лабрадоров и ретриверов, этих добродушных великанов, которые могли бы проглотить его целиком, даже не жуя, - Рокки вёл себя как босс мафии на чужой территории. Он гордо задирал нос, выпячивал грудь, насколько это позволяла анатомия и пыхтел, как старенький паровозик, пытающийся взобраться на крутой холм. Конечно, со стороны это выглядело не очень внушительно и скорее умиляло, чем пугало, но сам Рокки был уверен в своей крутости на все сто процентов. В его внутреннем монологе он уже давно всех победил и получил «Оскар» за лучшую мужскую роль.
Но самый эпик, настоящий блокбастер местного масштаба, случался, когда Рокки встречался с почтальоном. По какой-то таинственной причине, известной лишь древним собачьим богам, Рокки считал этого человека в синей форме своим личным, кровным врагом. Возможно, он подозревал, что под видом счетов за электричество тот разносит по миру секретные послания для котов-изменников. Каждый раз, когда почтальон приближался к двери их подъезда, Рокки превращался в настоящего терминатора, модель «Т-Такса». Сначала он занимал позицию у глазка и начинал неистово лаять, издавая звуки, похожие на работу отбойного молотка. Этот лай должен был предупредить врага: сопротивление бесполезно. Когда же враг поднимался по лестнице и шаги гулко отдавались на площадке, Рокки переходил в режим «летучая мышь-ниндзя» и начинал носиться кругами по коридору со скоростью бешеного колобка. Он планировал сбить противника силой вращения, запутать его и вызвать пространственно-временной парадокс. Финальным аккордом этой симфонии хаоса был прыжок. С боевым кличем, который больше походил на визг тормозов старой «Волги», он взлетал в воздух, целясь зубами в штанину неприятеля. Для почтальона это было, вероятно, самым странным испытанием за день. А для Рокки, очередной блестяще выполненной миссией по спасению мира... ну или хотя бы коврика у порога.
Почтальон, закалённый в боях с подъездными овчарками и суровыми дворнягами, со временем проникся к Рокки своеобразным уважением. Он уже привык к этой ежедневной «битве у порога» и даже начал находить в ней определённое очарование. Однажды, после особенно яростного лая, от которого, казалось, вибрировал весь дом, он оставил под дверью записку. На мятом клочке бумаги корявым почерком было выведено: «Я сдаюсь. Вы победили. Остаюсь на вашей стороне. Искренне ваш, побеждённый почтальон». Аня, прочитав это послание, была уверена, что Рокки возгордится, повесит манифест в рамочку над своей лежанкой и будет ходить по квартире гоголем. Но её маленький герой лишь высокомерно фыркнул, обнюхал бумажку и презрительно отвернулся. Его взгляд говорил яснее всяких слов: «Давно пора было признать очевидное. Я милостиво принимаю твою капитуляцию, смертный. Можешь продолжать разносить свои бесполезные бумажки, пока я не передумал».
Ещё одна смешная привычка Рокки проявлялась во время прогулок в парке. Как только его орлиный взор падал на белку, охотничий инстинкт, веками дремавший в генах такс, активировался с мощностью ядерного реактора. Вот только между великим планом и его исполнением стояла суровая реальность в виде законов физики. Проблема была в том, что его лапки, идеально приспособленные для копания нор и марш-бросков по дивану, категорически отказывались разгонять длинное тело до скоростей, необходимых для поимки пушистой бестии. Он всегда делал вид, что вот-вот рванёт, издавая утробный рык чемпиона мира по спринту, но вместо стремительного броска получался скорее «набор скорости» в стиле медленного, но целеустремлённого ковра-самолёта, который забыли зарядить магической энергией. Белки смотрели на него с насмешкой с верхних веток, иногда даже бросая вниз шишку-другую в качестве издевательского приза за участие. А Рокки оставался стоять внизу, укоризненно глядя на дерево, как будто виноват был не он, а природа, создавшая белок такими быстрыми, а лифты, такими узкими.
Вечерами же, когда дневные подвиги были совершены, а враги повержены, Рокки становился философом. Он занимал собой весь диван, вытянув свое длинное, гибкое тело так, что Ане оставалось лишь скромное место с краю. Устроившись поудобнее, он устремлял на хозяйку взгляд мудреца, познавшего все тайны бытия. В этих глазах читалась вся скорбь мира и многовековая усталость древнего существа. Возможно, он действительно размышлял о смысле жизни, бренности бытия и несовершенстве лифта. Но, если быть честным, скорее всего, он думал о том, почему его миска до сих пор не полная, ведь ужин был целых три часа назад. Ведь он не просто такса, он легенда, которая явно заслуживает большего, чем сухой корм. Например, целого стейка средней прожарки. Или хотя бы куриной грудки. Так и жил Рокки: короткие лапы, длинные амбиции и огромная, непоколебимая уверенность в том, что мир создан исключительно для того, чтобы его обожать, кормить вкусняшками и восхищаться его величием. И знаете что? Мир, глядя на эту уморительную самоуверенность, не находил в себе сил спорить. Теплота и любовь окружали Рокки круглосуточно.