Глава 10
Прошёл ровно день с того странного, горького и прекрасного вальса в пустом банкетном зале. Жене казалось, что внутри неё что-то сдвинулось — необратимо, как сходит с места ледник, оставляя после себя новую географию души. Она провела это утро в салоне, собирая букет для очередной невесты — взбалмошной девицы с нарощенными ресницами, которая требовала «непременно орхидеи, но только голубые, как у принцессы Монако». Женя молча кивала, записывала, предлагала варианты, а сама думала о другом.
Она думала о руке Лидии Сергеевны — сухой, лёгкой, как осенний лист. О том, как эта женщина, умирающая и почти невесомая, оказалась единственным человеком, перед которым вся их сложная, многослойная ложь рассыпалась в прах. И о том, как легко она эту ложь простила.
«После свадьбы вы скажете друг другу правду».
Женя вертела в пальцах веточку гипсофилы. Правда. Что такое её правда? Что она чувствует к Илье? Месяц назад ответ был прост: ничего. Клиент. Контракт. Способ заработать. Теперь всё стало зыбким, как туман над рекой. Она ловила себя на том, что ждёт его звонков. Что перечитывает его короткие, сухие сообщения. Что помнит запах его одеколона — сандал и холодный цитрус. Что, засыпая, видит его глаза — тёмные, глубокие, с той самой трещиной, в которую она однажды заглянула.
Это не любовь, говорила она себе. Это просто привычка. Адреналин. Нейрохимия. Но голос матери, сказавшей «ты уже не я», звучал громче.
В обед, когда салон опустел (невеста с орхидеями упорхнула, оставив после себя облако приторных духов), в дверь вошёл Илья.
Женя сразу поняла: что-то случилось. Он был в том же тёмно-синем костюме, что и вчера, но рубашка помята, галстук отсутствовал, верхняя пуговица расстёгнута. Он никогда не позволял себе такой небрежности. Никогда.
— Что с вами? — спросила она, откладывая гипсофилу.
— С матерью плохо, — сказал он глухо. — Опять. Врачи говорят — кризис. Она не выдержала поездки.
Женя подошла к нему. Он стоял посреди салона, среди безголовых манекенов в белых платьях, и был похож на человека, который держался слишком долго и наконец сломался. Не внешне — внешне он всё ещё был собран, подтянут. Но внутри, она чувствовала, рушились какие-то важные опоры.
— Она жива?
— Жива. Но ей хуже. Гораздо. Врачи говорят — нужен покой. Абсолютный. — Он запнулся. — Они не рекомендуют ей присутствовать на свадьбе.
Женя молчала, переваривая услышанное. Свадьба без матери. Свадьба, которая затевалась только ради неё, — без неё. В этом была жестокая, горькая ирония, достойная греческой трагедии.
— Что вы решили? — спросила она наконец.
— Ничего. Я ничего не могу решить. — Он поднял на неё глаза, и в них была та самая растерянность, которую она видела на террасе особняка. — Я думал, что всё контролирую. У меня был план. А теперь план рушится, а я не знаю, что делать.
— Тогда не делайте ничего.
— Что?
— Не отменяйте свадьбу. И не проводите её. Просто — замрите. Подождите. Дайте себе паузу.
— У меня нет времени на паузы, — горько усмехнулся он. — Инвесторы ждут. Контракты горят. Алиса, слава богу, отступила, но другие проблемы никуда не делись.
— Инвесторы подождут. Контракты подождут. А ваша мать — нет. — Женя говорила тихо, но твёрдо. — Вы спрашивали, что я люблю. Я люблю свою мать. И знаю, что когда она уйдёт, я не прощу себе ни одной минуты, проведённой не с ней. А вы проводите эти минуты с контрактами.
Он смотрел на неё долго, странно. Потом вдруг сел на стул — прямо в окружении манекенов, уронив руки на колени.
— Вы удивительная, Женя. Вы всегда говорите то, что я боюсь услышать.
— Это потому, что я вас не боюсь. — Она присела на соседний стул. — Я боюсь другого.
— Чего же?
— Что вы так и не научитесь жить для себя. Что сделаете всё ради матери, ради бизнеса, ради кого угодно — но не ради себя самого. И однажды поймёте, что жизнь прошла мимо.
— А вы? — спросил он, подняв глаза. — Вы живёте для себя?
— Нет, — честно ответила она. — Я живу для матери. И для цинизма. Моя броня — это всё, что у меня есть.
— Неправда. У вас есть талант. У вас есть сердце. У вас есть... — он осёкся.
— Что?
— Смелость, — закончил он. — Смелость говорить правду. Я так не умею.
Женя встала. Подошла к стеллажу, выдернула из ведра одну-единственную розу — алую, с бархатными, чуть тронутыми увяданием лепестками, — и вернулась к Илье.
— Возьмите, — сказала она. — Отвезите маме. От меня. И скажите, что я помню её слова. Про правду после свадьбы.
— Свадьба, возможно, не состоится.
— Состоится. — Женя говорила уверенно, хотя внутри не было никакой уверенности. — Может, не в том зале. Может, не с теми гостями. Может, даже не в том платье. Но она состоится. Потому что вы обещали матери. А вы выполняете обещания.
Илья взял розу. Их пальцы соприкоснулись — её, шершавые от шипов, и его, безупречно гладкие. Но на этот раз именно его рука дрогнула.
— А если я не хочу, чтобы она состоялась? — спросил он тихо.
— Почему?
— Потому что тогда я должен буду сказать вам правду. А я боюсь.
— Чего?
— Что она вам не понравится. Что вы уйдёте. Что всё это — контракты, репетиции, кольца — было зря.
Женя молчала. Где-то в подсобке мерно капала вода из крана. За окном прокричал трамвай. В салоне, среди белых платьев и запаха увядающих лилий, двое людей стояли друг напротив друга, разделённые одной розой.
— Вы не можете знать заранее, — сказала она. — И я не могу. Но мы договорились: правда — после. А пока довезите розу до больницы. Это сейчас важнее.
Он кивнул. Поднялся. На мгновение замер, словно хотел что-то добавить, но не решился, — и вышел. Колокольчик над дверью звякнул и затих.
Женя выдохнула. Прислонилась спиной к стеллажу. Закрыла глаза. Она вспомнила, как в детстве, когда кто-то умирал в их дворе, старухи говорили: «Смерть ходит рядом, выбирает, кого забрать». Сейчас смерть ходила совсем близко. Но забирать не спешила. Она давала отсрочку. И эту отсрочку нужно было использовать.
Телефон пиликнул. Сообщение от матери:
«Женечка, купи молока. И хлеба. И ещё... та женщина, которая приходила, звонила в дверь. Я не открыла. Она ушла. Будь осторожна».
Женя перечитала сообщение дважды. Алиса? Нет, они расстались почти друзьями. Кто же тогда?
Она набрала мать.
— Мам, какая женщина?
— Не знаю, — голос Марины был слабым, но встревоженным. — Высокая, в чёрном пальто. Красивая, но старая. Спрашивала тебя. Я сказала, что ты на работе, и она ушла. Лицо знакомое, но не вспомню.
— Ладно, мам. Я скоро буду. Молоко куплю.
Элеонора Павловна.
Имя всплыло мгновенно, как пробка из воды. Мать Алисы. Что ей нужно? Неужели дочь не предупредила её, что шантаж отменяется? Или она действует сама по себе?
Женя сняла фартук, бросила его на стойку. В салоне было тихо, только кондиционер гудел под потолком. Она подошла к зеркалу — тому самому, перед которым примеряла кольцо, — и посмотрела на своё отражение. Бледное лицо, серые глаза, прядь волос, выбившаяся из пучка. И кольцо на пальце, которое она так и не сняла.
— Что ж, — сказала она своему отражению. — Держись, Женя. Кажется, спектакль ещё не окончен.
Выходя из салона, она столкнулась с курьером. Молодой парень в бейсболке протянул ей конверт.
— Евгения? Вам.
Она разорвала конверт. Внутри — короткая записка, написанная от руки, уверенным, острым почерком:
«Я знаю о контракте всё. Мне не нужны деньги. Мне нужна справедливость. Если свадьба состоится, вы оба пожалеете. Ждите гостей. Э.П.»
Элеонора Павловна. Вдова. Мать униженной дочери (пусть дочь и сама всё решила). Женщина, которой нечего терять, кроме иллюзии, что она контролирует ситуацию.
Женя спрятала записку в карман. Холодок пробежал по спине — тот самый, что предшествует большой опасности. Но страха не было. Была злость. Глухая, тяжёлая злость, какой она не испытывала давно.
Слишком много людей хотели разрушить то, что они с Ильей строили. Да, это была ложь. Да, это был контракт. Но впервые в жизни эта ложь начала превращаться во что-то настоящее. И она не позволит никому — ни бывшей тёще, ни инвесторам, ни самой судьбе — сломать это.
Она вышла на улицу. В лицо ударил влажный ветер, пахнущий приближающейся весной. Где-то вдалеке громыхнул первый мартовский гром.
Женя усмехнулась. Гроза — это её стихия.
Она набрала Илью.
— Алло? — его голос звучал удивлённо. Женя никогда не звонила первой.
— У нас новая проблема, — сказала она. — Элеонора Павловна. Приходила ко мне домой. Прислала записку с угрозами.
— Что?! — трубка взорвалась его тяжёлым дыханием. — Она была у вас?
— Да. И обещает «гостей». Думаю, она узнала про контракт. Откуда — не знаю, но узнала. Что будем делать?
Илья помолчал. Потом произнёс — твёрдо, жёстко, почти по-военному:
— Ничего. Продолжаем подготовку. Я разберусь.
— Илья...
— Я сказал — разберусь. — Он смягчил тон. — Простите. Я не кричу на вас. Я зол на себя. Это моя вина. Алиса, Элеонора — это всё последствия моих ошибок. Я должен был предвидеть.
— Вы не можете предвидеть всё, — тихо сказала она. — Вы не Бог.
— Нет, — согласился он. — Всего лишь человек, который пытается всё контролировать. И, кажется, у меня плохо получается.
— У вас получается лучше, чем у многих. Просто признайте, что не всё в вашей власти.
— Признаю, — неожиданно легко согласился он. — Уже признал. С вами я многое признал.
В трубке повисла пауза. Женя слушала его дыхание — ровное, спокойное. Они были далеко друг от друга физически, но в этот момент — ближе, чем когда-либо.
— Завтра у нас репетиция в загсе, — сказал он наконец. — Я заеду в девять.
— Я буду готова.
— Женя...
— Да?
— Спасибо, что позвонили.
— Спасибо, что ответили.
Она нажала отбой. Стояла на тротуаре, смотрела на серые облака, плывущие над городом, на людей, спешащих по своим делам, на воробьёв, копошившихся в луже. Обычный день. Обычный город. А внутри неё бушевала буря.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ
Рекомендую