Тот, кто вернулся
Он появился на пороге моего пентхауса в дождь.
Март. Лондон. Вода с неба льет так, будто кто-то наверху решил утопить старые грехи. Я сидела в гостиной, пила остывший кофе и смотрела на город. Мой город, который я ненавидела и без которого не могла жить.
Звонок в дверь в десять вечера. Это всегда плохо.
Я не ждала гостей. Ефимыч предупреждает за сутки. Клиентов встречаю в нейтральных местах. Друзей нет. Друзьями обзаводятся те, у кого есть имя, а не кличка.
— Кто? — спросила я в домофон.
Тишина. Только дождь и далекий гудок такси.
Я хотела уже отключиться, но динамик ожил.
— Алиса... — Голос хриплый, больной, как у человека, который не спал несколько суток. — Пусти.
Я замерла...
Максим.
Я узнала его. Через три года. Через ложь. Через боль, которую я запаковала в сталь и забросила на самую дальнюю полку сознания. Узнала по одному слову, произнесенному надтреснутым баритоном.
— Тебя здесь не ждут, — сказала я, удивившись собственной твердости.
— Знаю. Но мне некуда больше идти.
Наруто спрыгнула с дивана, подошла к двери, понюхала щель. Хвост трубой. Не напряжена, не напугана. Просто любопытна.
Кошка всегда чует опасность лучше меня.
Я открыла дверь.
Он изменился
Неузнаваемо.
Тот Максим, который три года назад сиял в галерее, покупал мне картины за двадцать тысяч и говорил о любви с улыбкой победителя, исчез. На его месте стоял человек.
Просто человек.
Без дорогой одежды: потертая кожаная куртка, джинсы, кроссовки. Без холеного вида: щетина, синяки под глазами, тонкая проседь на висках. Без уверенности: плечи опущены, взгляд в пол.
И без карт в карманах. Я почти физически чувствовала, что у него нет ничего. Ни денег, ни планов, ни надежды.
— Как ты меня нашел? — спросила я, отступая, чтобы пропустить его внутрь.
— Ефимыч продал. — Он шагнул через порог, оставляя на паркете мокрые следы. — Сказал, что ты имеешь право знать.
— Знать что?
Максим поднял глаза. Темные, запавшие, с красными прожилками. Глаза человека, который испытывает боль.
— Что я умираю.
Правда
Он стоял посреди моей гостиной. Мокрый и чужой, а я смотрела на него и не верила.
— Не ври мне, — сказала я тихо. — Хватит. Один раз ты уже сыграл на больном сердце.
— Это было два года назад, — ответил Максим. — Сейчас все по-настоящему.
Он расстегнул куртку. Под ней серая футболка, а под футболкой шрам. Свежий, розовый, от грудины до ключицы. Рубец от операции, которую делают, когда сердце отказывается работать.
— Кардиомиопатия, — сказал он. — Наследственное. От матери. Врачи сказали — полгода. Максимум.
Я отвернулась к окну, чтобы он не видел моего лица.
— Зачем ты пришел?
— Попрощаться.
— Мы не прощались три года назад. И ничего. Ты жив. Женился. Купил яхту. Получил повышение. — Я сцепила пальцы в замок. — Зачем тебе моя жалость?
— Алиса. — Он шагнул ближе. Я услышала его дыхание. Тяжелое, прерывистое. — Я не женился. Яхту купил «Атлант», не я. Повышение было номинальным, чтобы замаскировать мое увольнение. Через год после нашей... после того разговора они меня выбросили. Как использованный материал.
Я обернулась.
— За что?
— Я сорвал сделку в Дубае. Из-за тебя. Не мог смотреть на тамошних женщин. Все они казались мне тобой. Тонкими. Холодными. Недосягаемыми. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Представляешь? Профессиональный соблазнитель не мог работать, потому что застрял в одной женщине.
— Ты врешь, — повторила я.
— Проверь. — Он достал телефон, протянул мне. — Там все. Медицинские выписки, письма об увольнении, банковские счета. Я не живу в Дубае, Алиса. Я живу в Манчестере, в однушке, и добираюсь на химиотерапию на автобусе.
Я не взяла телефон.
Я смотрела на него и понимала: он прав.
Потому что «Гулящая» всегда чувствует ложь. За десять лет я перевидала столько вранья, сколько адвокат не видел за всю карьеру. Ложь имеет запах кисловатый, как прокисшее молоко. И сейчас в моей гостиной не пахло ложью.
Пахло угасанием…
*******
Мы сидели на кухне. Я заварила чай. Простой, без церемоний. Максим сжимал кружку обеими руками, грел ладони, хотя в пентхаусе было тепло.
— Рассказывай, — сказала я.
— Что именно?
— Все. С самого начала. Как тебя завербовали. Что ты чувствовал. Когда понял, что... — я запнулась, — что уже не играешь.
Максим поставил кружку, посмотрел на свои руки.
— «Атлант» вышел на меня за месяц до нашей встречи. Я был должен отцу. Поэтому помогал ему распутывать долги. Он подставил меня, как последнего дурака. Подписал моим именем векселя, а сам сбежал. — Он провел ладонью по лицу. — Мне предложили сделку. Ты. Один месяц. Я должен был влюбить тебя в себя, вытащить из конторы и сдать «Атланту» всю вашу сеть. За это они списывали долг отца.
— И ты согласился.
— Я согласился, потому что не видел выхода. — Он поднял на меня глаза. — А потом я увидел тебя. В коридоре гостиницы. Красное платье, волосы распущены, глаза, как море после шторма. И понял, что проиграл.
— Проиграл?
— Я должен был играть роль, Алиса. А на вторую неделю забыл, где роль, а где я. — Он горько усмехнулся. — Когда ты назвала мне свое имя — Алиса, настоящее, — я чуть не сорвал задание. Звонил куратору, говорил, что не могу. Знаешь, что он ответил?
— Что?
— «Либо ты ее, либо она тебя. Третьего не дано».
Я молчала.
— Я выбрал себя, — сказал Максим. — И жалел об этом каждую минуту последних трех лет.
— Ты мог вернуться, — голос у меня дрогнул — первый раз за три года. — Мог прийти и сказать правду. В тот же день. Через неделю. Через месяц.
— Мог. Но стыдно было. И страшно. Я думал, ты меня убьешь. Или хуже. Простишь.
— Прощение — это не для меня, — ответила я. — Для меня есть только счет.
— Знаю. — Он встал. — Поэтому я и пришел. Не за прощением. Я пришел отдать долг.
— Какой?
Максим вытащил из кармана куртки сложенный лист бумаги. Положил на стол.
Я развернула.
Это было завещание.
Свой единственный актив, студию звукозаписи в Манчестере, он оставлял мне.
— Ты смеешься? — я подняла на него глаза. — Зачем мне твоя студия?
— Затем, что это единственное, что у меня есть. И я хочу, чтобы ты знала: ты была единственной женщиной, которую я любил по-настоящему. Не за деньги. Не за контракт. — Он сделал шаг назад, к двери. — За то, что ты не умела смеяться, но рассмеялась, когда я сказал про любовь. За то, что назвала настоящее имя. За то, что ушла из больницы не оглядываясь. Это было самое красивое, что я видел.
— Остановись, — прошептала я.
— Не могу. Времени мало.
Он направился к выходу. И тогда я сделала то, что не планировала никогда.
Счет
— Останься.
Слово повисло в воздухе, как выстрел в тишине.
Максим замер на пороге.
— Что?
— Останься, — повторила я. — У тебя полгода. У меня пентхаус. И куча свободного времени, потому что Ефимыча я послала еще в прошлом месяце.
— Ты уволилась?
— Временно. — Я подошла к нему. Остановилась в полушаге. Теперь я чувствовала его запах. Не одеколон, не табак. Больницу. Лекарства. Усталость. — Я не знаю, зачем ты мне нужен. Может быть, чтобы закрыть гештальт. Может быть, чтобы отомстить, глядя, как ты медленно умираешь. Может быть...
Я замолчала.
— Что? — спросил он.
— Может быть, чтобы в последний раз почувствовать, что я живая.
Он смотрел на меня долго. Так долго, что я успела пожалеть о сказанном. Потом протянул руку, дрожащую, холодную, и коснулся моей щеки.
— Алиса, — сказал он тихо. — Я не могу дать тебе будущее.
— А я не прошу. Я прошу настоящее.
Он кивнул. И остался.
Мы не были любовниками
Следующие пять месяцев стали самыми странными в моей жизни.
Мы не были любовниками. У него не было сил. Мы не были друзьями. Между нами стояла слишком тяжелая тень прошлого. Мы были... попутчиками. Двумя людьми, которые встретились на коротком перегоне и решили не выходить до конечной.
Я возила его на химиотерапию. Он учил меня играть в шахматы. Никогда не умела, а оказалось, что это похоже на мою работу. Стратегия, жертвы, мат. Мы смотрели старое кино. Он любил Феллини, я ненавидела, но смотрела, потому что ему нравилось. Гуляли по набережной медленно, останавливаясь через каждые сто метров, чтобы он отдышался.
Наруто привыкла к нему. Спала у него на коленях, когда я была на переговорах. Иногда я все же брала заказы старых клиентов, тех, кто не требовал выезда.
А по ночам мы разговаривали.
Обо всем. О его матери. Она была художницей. Умерла, когда ему было двенадцать, оставив десятки неоконченных картин. О моем отце. Он работал на руднике, пропал, когда мне было десять. О страхах, надеждах, ошибках.
— Почему ты не злишься на меня? — спросил он как-то ночью. Мы лежали в темноте, глядя в потолок, не касаясь друг друга. — Я предал тебя. Я солгал. Я заставил тебя поверить в любовь, а потом отнял это.
— Потому что я тоже предала, — ответила я. — Сотни мужчин. Может быть, тысячи. Я заставляла их верить, а потом забирала все.
— Ты работала.
— Это не оправдание.
Он повернул голову, посмотрел на меня.
— Тогда мы квиты.
— Да, — я закрыла глаза. — Мы квиты.
На пятый месяц врачи сказали, осталось от силы две недели…
Максим принял это спокойнее, чем я. Собрал вещи, позвонил нотариусу, переписал завещание. Студию оставил мне, но добавил пункт: «Прошу Алису Ветрову организовать выставку картин моей матери в Манчестере».
Я сидела в коридоре больницы, сжимая в руках этот лист, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Та самая стальная конструкция, которую я выстроила за десять лет. Она трещала по швам.
— Алиса, — Ефимыч сидел рядом. Положил тяжелую ладонь мне на плечо. — Поехали домой. Ты ничего не можешь изменить.
— Я могу с ним попрощаться.
— Он не умрет, пока ты здесь. Потому что ты его последняя ниточка.
Я подняла голову.
— Ты поэтому продал ему мой адрес? Поэтому позвонил и сказал, что я уволилась и свободна? — Я смотрела на Ефимыча в упор. — Ты хотел, чтобы он пришел ко мне перед смертью?
— Я хотел, — старик отвел глаза, — чтобы вы оба успели простить друг друга. Пока не поздно.
— Я не простила.
— Простила, дочка. — Он погладил меня по голове, как ребенка. — Ты просто не умеешь признавать это. Никогда не умела.
Я уткнулась лицом в его пиджак и зарыдала.
В первый раз за последние тринадцать лет.
Финал
Он умер в понедельник.
В шесть утра, когда я дремала в кресле у его кровати. Уснул и не проснулся. Тихо, без боли, без хрипов. Просто перестал дышать.
Медсестра сказала, что это лучший вариант.
Я попросила оставить нас на час.
Сидела рядом с ним, держала за руку. Холодную, тонкую, испещренную синяками от капельниц. Смотрела на его лицо, спокойное, без морщин, без той вечной гримасы самоуверенности, которая бесила меня в нашу первую встречу.
— Ты выиграл, — сказала я шепотом. — Ты заставил меня полюбить. По-настоящему. Без контракта, без игры, без условий. — Я сжала его пальцы. В палату заглянула медсестра.
— Мисс, мне нужно...
— Да, — я встала. Поцеловала Максима в лоб. Сухой, прохладный. — Спасибо за все.
И вышла. Не оглядываясь.
Эпилог
Через полгода после похорон я открыла в Манчестере центр.
«Студия Алисы».
Выставка картин матери Максима заняла целый этаж. Люди приходили, смотрели, плакали. Ее работы оказались гениальными. Такая же тоска по несбывшемуся, как у меня.
Ефимыч звонил каждую неделю.
— Ты вернешься? — спрашивал.
— Нет, — отвечала я. — Я вышла на пенсию.
— Что будешь делать?
— Жить.
Я не лгала. Я училась жить. Без контрактов, без ролей, без красных платьев, которые снимаются на раз. С Наруто, которая старела, но все так же спала на моей подушке. С садом, который я разбила перед домом. Белые розы, как те, что он хотел мне подарить, но не успел.
Иногда я брала заказы. Редко. Для тех, кто действительно заслуживал наказания. Но теперь я работала иначе.
— Знаешь, в чем разница? — спросил меня однажды Ефимыч. — Между старой тобой и новой?
— В чем?
— Раньше ты забирала у людей все, потому что не знала цены вещам. Теперь ты забираешь, потому что знаешь. И это страшнее.
Я улыбнулась.
— Это называется совесть, Ефимыч. Проснулась. Поздно, но хоть так.
Он вздохнул и положил трубку.
А я пошла поливать розы.
КОНЕЦ ИСТОРИИ.
Уважаемые читатели! Если вам нравятся мои истории, подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые публикации. Спасибо за лайки и комментарии.