Жила одна вдова. Звали её Анна Иоанновна. Женщина, прямо скажем, незавидной судьбы — ни денег, ни власти, ни особого ума. Сидела она в захолустной Курляндии да писала в Россию слёзные письма: подайте, родственники, на бедность. И кто бы мог подумать, что эта самая тихая вдова обведёт со временем вокруг пальца восемь умнейших людей государства.
А дело было так.
В тысяча семьсот тридцатом году помер в России молодой государь, Пётр Второй. Помер, между прочим, аккурат перед собственной свадьбой. Простыл на крещенском водосвятии — стоял, бедняга, на льду, на самом морозе. А там и оспа привязалась. Слёг в постель, да и не встал. Бывает же такое невезение.
И вот сидят наверху восемь человек. А называется это собрание — Верховный тайный совет. Люди всё солидные, родовитые: тут тебе и Долгорукие, и Голицыны, и Головкин, и прочие князья да канцлеры. И вышла у них большая неприятность. Государя нет, наследника нету, а корону кому-то отдавать надо.
Тут один из них, князь Дмитрий Михайлович Голицын, человек большого ума, и придумал хитрую штуку. Голицын, надо сказать, был не из простых: книжек разных начитался, библиотеку у себя держал — таких во всём государстве по пальцам сочтёшь. И вот этот учёный князь рассудил так: давайте, говорит, позовём на царство ту самую вдову Анну. Баба она тихая, бедная, ни родни за ней, ни войска. Будет нам в ножки кланяться да за каждую милость благодарить.
Но мало позвать на царство — Голицын-то задумал куда поглубже. Он захотел самодержавие в России навсегда прижать. Чтоб не один царь всем вертел по своей воле, а они, восьмеро умных, при нём состояли и всем заправляли. Для того и сочинили они особую бумагу да и назвали её Кондициями.
А что же в той бумаге, спросите вы? А вот что. Согласно ей, без согласия совета царица не смеет ни войны объявить, ни мира подписать. Не смеет ни денег из казны взять, ни нового налога накинуть, ни чин дать выше полковника, ни вотчины кому подарить. Да и замуж ей выходить нельзя, и наследника себе назначать тоже не велено.
Словом, сиди, матушка, на троне да помалкивай, а делами мы как-нибудь и сами управимся.
Такой бумаги в России отродясь не видывали, и народ сильно дивился. Одни говорили, что это, мол, вольность и большое послабление. Другие — что князья попросту под себя власть гребут. А кто и вовсе в толк не возьмёт, чего эти восемь умников затеяли.
Послали бумагу в Митаву, городишко такой немецкий, где вдова в ту пору обреталась. Подписывай, дескать, матушка, а иначе и короны тебе не видать.
И вот тут начинается самое любопытное. Анна бумагу внимательно прочла, Анна бумагу безропотно подписала. Да ещё своею рукой приписала снизу, что всё, мол, обещает содержать без всякого изъятия. Поставила подпись и тронулась себе в Москву, короноваться.
Можно представить, как ликовали при этом известии умные люди. Подписала! Теперь, думают, она вся наша, голубушка, до последнего пёрышка.
Эх, рано радовались.
Приехала вдова в Москву. Огляделась кругом. Смекнула неладное. Не всё, оказывается, так ладно у этих восьмерых. Дворянство-то на совет в большой обиде. Оно и понятно: кому ж охота, чтоб вместо одного государя сразу восемь набольших завелось? Лучше, рассуждали промеж себя дворяне, уж один господин, чем целых восемь. Тоже ведь, в общем, своя правда в этом есть.
А тут ещё гвардия. Гвардия, уважаемый читатель, в таких делах сила решающая. И гвардия эта была за тихую вдову.
И поп один, по фамилии Прокопович, уже с амвона величает Анну самодержавной государыней. И хитрый немец, по фамилии Остерман, который сам же ту бумагу и помогал сочинять, вдруг ни с того ни с сего занемог. Слёг. Сказался больным. А сам потихоньку нашёптывает нужным людям нужные слова. Вот ведь до чего причастный к большой политике человек.
И настал тот самый день, двадцать пятого февраля. Собрались все во дворце — и вдова, и восемь умных, и дворян человек этак восемьсот. И подают вдове челобитную: прими, матушка, самодержавие, а Кондиции эти при всех порви.
Анна и ждать себя не заставила. Велела подать ей ту самую бумагу, взяла её в руки и при всём честном народе взяла да и разодрала. На глазах у восьми умнейших людей государства.
— Так, стало быть, не угодны вам Кондиции? — спросила вдова тихо да кротко.
— Не угодны, матушка! Будь самодержицей! — кричит ей дворянство.
А умники наши? Стоят они. Молчат растерянно. Только переглядываются. Да и что тут, в самом деле, скажешь.
Дальше всё пошло, как водится. Совет распустили, Долгоруких сослали в дальние места, а саму бумагу убрали в архив, где надорванные те листочки, говорят, и по сей день лежат.
А князя Голицына, главного умника, вдова сперва будто бы и пощадила. Но это, конечно, к слову пришлось. Через шесть лет нашлось на него подходящее дельце, и угодил наш учёный князь в Шлиссельбургскую крепость. Там и скончался.
Сам он про неудачу свою, говорят, после выразился так: пир, дескать, был готов, да только званые оказались его недостойны. Оно, может, и красиво сказано. Только пирог-то весь съела вдова. А умникам крошки да крепость.
А впрочем, и в наши дни такие вот пироги пекут. Только теперь уж без короны и без крепости. А последствия, прямо скажем, выходят те же самые.
Есть у меня один знакомый. Назовём его, для простоты, Иваном Кузьмичом. Человек он дотошный, осторожный, бумаги читать любит до самой последней строчки.
И вот завёл этот Иван Кузьмич себе тариф у одной конторы — то ли телефонной, то ли ещё какой. Тариф, что и говорить, выгодный. И сказано в договоре чёрным по белому: ставка фиксированная, не меняется, навсегда.
Иван Кузьмич обрадовался. Договор подписал. Бумажку припрятал. А папочку ту под самый замок, в шкаф, и стережёт её, ну прямо как Голицын свои Кондиции.
Живёт он так полгода и горя не знает. И вдруг приходит ему письмецо. Так, мол, и так, уважаемый абонент, тариф ваш с нового месяца дорожает. На триста двадцать рублей.
Иван Кузьмич сперва маленько опешил, а после бегом в контору, бумажку свою заветную несёт. Вот, говорит, поглядите-ка сами. Тут ведь русским языком написано: навсегда.
А ему барышня за стойкой улыбается. Кротко так, тихо. Совсем как та курляндская вдова. И отвечает ему ласково:
— Всё верно, не извольте беспокоиться. Только, видите ли, имеется у нас один пунктик. Мелким шрифтом. Что условия мы вправе менять в одностороннем порядке.
В одностороннем порядке — это, уважаемый читатель, штука нехитрая. Это, попросту говоря, значит: захотели да и поменяли, а вас спросить позабыли.
И стоит наш Иван Кузьмич с бумажкой в руке. Такой дотошный. Такой осторожный. И весь обманутый. А заветная его бумажка стоит теперь ровнёхонько столько же, сколько те самые Кондиции. То есть, выходит, ровно нисколько.
Так что вот оно как на свете бывает, уважаемый читатель. Не тот силён, кто умную бумагу сочинил. Силён тот, кто вправе её при всех порвать.
И запомните вы, между прочим, простую вещь: самый тихий из всех, кто кротче прочих улыбается да охотнее прочих подписывает, тот первым твою бумагу и порвёт. Как одна незавидная вдова из захолустной Курляндии.