Галина подписала бумаги в четверг, а в пятницу купила торт. Медовик, как Костя любил в детстве.
Она несла его по улице в пакете и улыбалась так широко, что встречная женщина с коляской посмотрела на неё с подозрением. Шестьдесят два года, а радость была такая, будто не квартиру отдала, а получила что-то взамен. Хотя взамен ничего не было. Просто облегчение. Просто мысль: теперь мальчику не придётся бегать по нотариусам, собирать справки, ждать полгода. Всё чисто. Всё у него.
Костя позвонил вечером.
- Мам, спасибо.
- Да чего там, сынок.
- Нет, правда. Это... ну, это серьёзный шаг.
- Серьёзный шаг, это когда я тебя рожала тринадцать часов. А тут бумажку подписала.
Он засмеялся. Она тоже. И повесила трубку с ощущением, что сделала единственно правильную вещь в жизни. Ну, одну из. Вторая правильная вещь была сам Костя.
Идея с дарственной пришла не вдруг. Галина думала об этом два года, с тех пор как у неё нашли камни в желчном и она три дня пролежала в больнице на Каширке. Палата на четверых, капельница с магнезией, и соседка Зоя Павловна, которая между процедурами рассказывала про свою невестку.
Зоя Павловна лежала на койке у окна, щурилась на свет и говорила ровным голосом, будто пересказывала не свою жизнь, а сериал.
- Квартира была моя. Трёшка на Профсоюзной. Я там сорок один год прожила. Муж умер, я одна осталась. Сын говорит: мам, давай мы к тебе переедем, тебе тяжело одной. Я обрадовалась. А через два года они меня в комнату загнали, а две другие себе забрали. Внуки бегают, шум, крик. Я как мебель.
- А дарственная? — спросила Галина.
- Нет, слава богу. Квартира моя осталась. Я просто дура старая, пустила их.
Галина тогда подумала: вот, Зоя Павловна молодец, что не подписала. А потом подумала другое: но ведь Костя не такой. Костя добрый. Костя звонит каждый день. Костя привозит продукты по субботам. Костя не Зоин сын.
Два года она носила эту мысль, как носят мелкую монету в кармане: забудешь про неё, а руку сунешь и нащупаешь. Квартира двухкомнатная, на Бутырской, сорок семь квадратов. Не хоромы, но для Москвы, для одинокой пенсионерки, это было состояние. И Галина понимала, что если с ней что-то случится, Косте придётся вступать в наследство, платить пошлину, ждать, нервничать. А так: всё при нём, всё оформлено, всё спокойно.
Она позвонила нотариусу в среду. В четверг подписала.
Медовик Костя съел в воскресенье, когда приехал с Региной.
Регина. Невестка. Галина знала её четыре года, а понять так и не смогла.
Регина была из Рязани, работала менеджером в строительной компании, носила волосы до лопаток и красила губы тёмной помадой даже дома. Ей было тридцать четыре, и она всегда улыбалась так, как улыбаются люди, которые хотят понравиться, но не слишком.
- Галина Петровна, медовик замечательный.
- Спасибо, Реночка.
- Вы сами пекли?
- А кто ж ещё.
Регина ела аккуратно, промакивая губы салфеткой после каждого куска. Костя ел как в детстве: руками, слизывая крем с пальцев. Галина смотрела на них и думала: хорошая пара. Красивая. Молодая. Пусть им будет легче, чем было мне.
Она не заметила, как Регина посмотрела на стену за диваном. Просто скользнула взглядом, быстро, как человек, который оценивает квартиру. Но Галина тогда не заметила. Она резала торт.
Первый месяц после дарственной прошёл обычно. Галина варила суп, ходила в поликлинику, звонила сестре Наде в Калугу, смотрела Первый канал и иногда Дзен на планшете, который Костя подарил на юбилей. Квартира была та же. Обои те же, кран на кухне всё так же подтекал, батарея в спальне грела неровно, левая секция горячая, а правая чуть тёплая. Ничего не изменилось.
А потом изменилось.
Костя приехал в субботу не один. С Региной. Обычно Регина оставалась дома, ссылаясь на усталость. Но в эту субботу она пришла, села на кухне, приняла чай и заговорила так, будто репетировала.
- Галина Петровна, мы с Костей думаем... ну, вы же знаете, мы снимаем в Бибиреве. Аренда растёт. А тут квартира, по сути, пустует.
- Как пустует? — Галина поставила чайник обратно на плиту. Руки делали привычное, а внутри что-то сдвинулось. — Я тут живу.
- Ну да, вы живёте, но... Костя же теперь собственник. И нам бы удобнее здесь, поближе к центру. А вы могли бы пожить у Нади. Временно.
Временно. Это слово стояло в воздухе, как запах горелого, когда забываешь сковороду на плите.
Галина посмотрела на Костю. Он сидел, опустив глаза в кружку. Не ел. Не пил. Просто держал кружку двумя руками, как в детстве, когда ему было плохо и он не хотел об этом говорить.
- Костя?
- Мам, это просто идея. Мы не настаиваем.
Регина повернулась к нему. Чуть заметно. Так поворачиваются, когда слышат не ту реплику.
- Конечно, не настаиваем, — повторила она. — Просто предлагаем.
Галина налила себе чаю. Размешала сахар, хотя сахара не клала. Ложка звенела о стенки кружки, и этот звук был единственным в квартире.
- Я подумаю, — сказала она.
Она не думала. Она знала ответ сразу: нет. Нет, она никуда не поедет. Это её дом. Здесь умер Володя, здесь вырос Костя, здесь на подоконнике в спальне стоит фиалка, которую она купила в девяносто восьмом году, и фиалка до сих пор цветёт, потому что Галина разговаривает с ней по утрам.
Но «нет» она не сказала.
Почему? Потому что Костя. Потому что его лицо над кружкой, его опущенные глаза, его тихое «мы не настаиваем», за которым стояло: я между вами и ей, и мне некуда деться.
Галина позвонила Наде вечером.
- Надь, можно я к тебе приеду? На пару недель.
- Ты чего? Случилось что?
- Нет. Просто хочу проветриться.
Надя помолчала. Потом спросила:
- Это из-за квартиры?
Галина не спрашивала, откуда Надя знает. Сёстры знают. Без слов, без объяснений. По интонации, по паузе перед «просто».
- Приезжай, — сказала Надя. — Комната готова.
Галина собрала сумку за вечер. Одну. Маленькую. Как будто уезжала в санаторий на десять дней.
Надя жила в Калуге, в панельной двушке на пятом этаже без лифта. Квартира была маленькая, но чистая, с запахом лаванды из саше, которые Надя развешивала в шкафах. Ей было пятьдесят восемь, она работала библиотекарем в школе и жила одна после того, как муж уехал к другой женщине двенадцать лет назад. С тех пор Надя говорила о мужчинах коротко и точно: «Дураки, но не все».
Галина приехала в воскресенье утром. Надя встретила на вокзале, довезла на автобусе, напоила чаем с вареньем из крыжовника и ни о чём не спрашивала до вечера.
Вечером, когда Галина сидела на балконе и смотрела на крыши, Надя вышла с двумя кружками и села рядом на табуретку.
- Рассказывай.
- Нечего рассказывать.
- Галь.
- Ну сделала я дарственную. На Костю. Месяц назад.
- Я знаю. Ты мне говорила.
- Ну вот. А теперь Регина хочет, чтоб я уехала. Чтобы они жили там.
- А Костя?
- А Костя молчит.
Надя отпила чай. Поставила кружку на подоконник. Там осталось кольцо от влаги, ровное, тёмное.
- Ты юридически понимаешь, что у тебя нет права на эту квартиру?
- Понимаю.
- Ты можешь туда вернуться и закрыть дверь. Но если он, как собственник, захочет тебя выписать, это вопрос времени.
- Он не будет.
- Может, и не будет. А может, и будет. Не он. Она.
Галина молчала. За крышами заходило солнце, и небо было такое, персиковое, мягкое, будто кто-то выстирал его и повесил сушиться.
- Я не об этом думаю, — сказала она наконец. — Я думаю, как я могла так ошибиться.
- Ты не ошиблась. Ты любишь сына. Это не ошибка.
- А что тогда?
- Это неосторожность.
Галина кивнула и больше в тот вечер ничего не говорила.
Две недели превратились в три. Три в пять. Костя звонил, но реже. Раз в три дня, потом раз в пять. Разговоры стали короткими, как расписки.
- Мам, как ты?
- Нормально.
- Мы тут ремонт начали. В твоей... ну, в спальне.
- Какой ремонт?
Пауза.
- Регина хочет обои поменять. И плитку в ванной.
Галина стояла у окна в Надиной квартире, смотрела на голубей на карнизе и считала удары собственного сердца. Раз, два, три. На четвёртом выдохнула.
- Ладно.
- Мам, ты не злишься?
- Нет, Кость. Твоя квартира.
Она повесила трубку и пошла на кухню. Открыла кран, сунула руки под холодную воду и держала, пока пальцы не заныли. Потом вытерла полотенцем, аккуратно, палец за пальцем, как будто что-то очень хрупкое.
Надя стояла в дверях.
- Ремонт?
- Ремонт.
- В твоей спальне?
- В его спальне.
Надя закрыла глаза на секунду. Потом открыла и сказала:
- Борщ будешь?
В июне Галина попробовала вернуться. Позвонила Косте и сказала: приеду в субботу, заберу зимние вещи. И кое-что из книг.
Он ответил не сразу.
- Мам, приезжай. Но лучше позвони перед выходом.
Она позвонила. Трубку взяла Регина.
- Галина Петровна, мы как раз уезжаем на дачу к друзьям. Может, в следующие выходные?
- А ключи?
- Мы замки поменяли. Из-за ремонта, мастера ходили.
Галина стояла на перроне в Калуге с билетом в Москву и телефоном в руке. Объявили посадку. Люди шли мимо с сумками, чемоданами, детьми на руках. Пахло шпалами и чем-то металлическим, горячим.
- Хорошо, — сказала Галина. — В следующие.
Она вернулась в Надину квартиру, разулась в прихожей и села на пуфик. Не дошла до комнаты. Просто села.
Надя нашла её через двадцать минут.
- Галь?
- Замки поменяли.
Надя села рядом на пол. Колени хрустнули, она поморщилась, но села.
- Ты понимаешь, что происходит?
- Понимаю.
- Тогда зачем ты это терпишь?
- Потому что это мой сын.
- Это твой сын. Но это не значит, что ты должна потерять всё.
Галина смотрела на свои туфли. Бежевые, с потёртым носком. Она купила их три года назад в «Кари» за полторы тысячи. Левая чуть жала.
- Надь, а что я могу сделать? Дарственная оформлена. Квартира его. Юридически я никто.
- Юридически, может, и никто. А по-человечески ты мать, которая отдала всё и осталась ни с чем.
Надя позвонила знакомому юристу. Его звали Артём, он работал в правовой консультации на Кирова, принимал по средам и пятницам и брал недорого.
Они пришли втроём: Галина, Надя и термос с чаем, потому что Надя не доверяла общепиту.
Артём был молодой, лет тридцати пяти, худой, с длинными пальцами, которыми он постоянно крутил ручку. Выслушал, не перебивая. Потом спросил:
- Договор дарения зарегистрирован в Росреестре?
- Да.
- Условия проживания были прописаны?
- Нет. Я не думала об этом.
Артём покрутил ручку ещё раз. Положил её на стол.
- Галина Петровна, я скажу вам честно. Отменить дарственную крайне сложно. Закон предусматривает несколько оснований: если одаряемый совершил покушение на жизнь дарителя, причинил телесные повреждения, или если даритель переживёт одаряемого. Ещё можно попробовать доказать, что вы были введены в заблуждение или действовали под давлением.
- Я не была под давлением. Я сама.
- Вот это и проблема.
Надя открутила крышку термоса.
- А если она фактически осталась без жилья?
- Это смягчающее обстоятельство, но не основание для отмены. Суд может принять во внимание, что даритель оказался в тяжёлом материальном положении. Но практика неоднозначная. Нужно доказать, что после дарения ваши условия жизни существенно ухудшились.
- Они ухудшились, — сказала Галина тихо. — Я живу у сестры. В чужом городе. В чужой комнате. У меня нет ключей от собственного дома.
- От бывшего дома, — поправил Артём. Не жестоко. Просто точно.
Галина кивнула.
- Мы можем попробовать подать иск. Но я не хочу вас обманывать: шансы невелики. И это будет суд. Против вашего сына.
- Против моего сына.
Она повторила эти слова так, будто пробовала их на вкус. Горькие. Как те таблетки, которые давали в больнице после операции на желчном.
Домой, в Надину квартиру, шли пешком. Июньский вечер пах липой и тёплым асфальтом. Надя молчала полквартала, потом сказала:
- Ты не обязана судиться.
- А что тогда?
- Поговорить с Костей. Без Регины. Один на один.
- Он не приедет без неё.
- Тогда ты поедешь к нему.
Галина остановилась. Посмотрела на сестру. У Нади были тёмные круги под глазами и морщина между бровей, которой не было ещё год назад. Она устала. Не от работы, от Галининой беды, которую носила как свою.
- Надь, я тебя замучила.
- Не говори ерунды.
- Я серьёзно. Живу у тебя третий месяц. Ем твою еду. Занимаю твою комнату.
- Это комната для гостей.
- Я не гость. Гости уезжают.
Надя взяла её под руку. Крепко, не нежно.
- Ты моя сестра. И ты уедешь, когда разберёшься. Но разбираться надо, Галь. Нельзя так висеть.
Галина поехала в Москву в среду. Не позвонила заранее. Просто села на утреннюю электричку, потом на метро до Бутырской, вышла на своей остановке, прошла мимо аптеки, мимо «Пятёрочки», через двор с тополями, которые она помнила ещё саженцами.
Двор изменился. Поставили новую детскую площадку, яркую, с резиновым покрытием. Лавочки покрасили. А тополя выросли так, что закрывали окна третьего этажа.
Она поднялась на четвёртый. Достала ключи. Старые, от старых замков. Вставила в скважину. Не подошёл.
Галина постояла перед дверью. Потрогала обивку, коричневый дерматин, который они с Володей выбирали в девяносто третьем. Тогда ещё поспорили: он хотел чёрный, она, коричневый. Она победила.
Позвонила.
Открыл Костя. В трусах и майке, небритый, с отёком на лице, будто только проснулся, хотя было два часа дня.
- Мам?
- Здравствуй.
Он отступил. Она вошла.
Квартира пахла иначе. Не плохо, просто иначе. Регинины духи, что-то цветочное, сладковатое. И ещё краска. В коридоре сняли старые обои и покрасили стены в серый цвет. Холодный, ровный. Как в офисе.
Фиалки на подоконнике не было.
- Где мой цветок? — спросила Галина.
- Какой?
- Фиалка. На подоконнике в спальне.
- Регина убрала. Она аллергик.
Галина не стала спрашивать, куда убрала. Она и так знала. Выбросила. Фиалку, которая цвела двадцать семь лет, которая пережила три переезда горшка, два ремонта и смерть Володи, просто выбросили.
Она прошла на кухню. Села на табуретку. Табуретка была новая, высокая, барный стул на металлических ножках.
- Костя, сядь.
Он сел напротив. Между ними стоял стол, тоже новый, стеклянный, с хромированными ножками. На нём лежал Регинин планшет в розовом чехле.
- Мам, ты чего приехала без звонка?
- Потому что если позвоню, мне скажут: давай в следующие выходные. А следующие не наступают.
Он опустил глаза.
- Это не так.
- Костя, посмотри на меня.
Он поднял взгляд. Глаза красные, уставшие. Под левым мешок, которого раньше не было.
- Ты выглядишь плохо.
- Я нормально.
- Ты пьёшь?
Пауза. Длинная, как коридор.
- Иногда.
- Это «иногда» или «каждый вечер»?
- Мам.
- Отвечай.
- Не каждый. Через день. Может, чаще.
Галина положила руки на стеклянный стол. Холодный. Неживой. Она вспомнила свой старый стол, деревянный, с царапиной от ножа, которую Костя оставил в пятом классе, когда вырезал лодочку. Стол, наверное, тоже выбросили.
- Что происходит, Костя?
- Ничего.
- Ты живёшь в моей квартире, пьёшь через день, жена командует, а мать живёт у тётки в Калуге. Это «ничего»?
Он встал. Отошёл к окну. Повернулся спиной. Плечи были узкие, как в школе. Футболка висела.
- Регина... она сложный человек.
- Это я вижу.
- Она не злая. Просто у неё своё представление о том, как надо.
- И в этом представлении мне места нет?
Он не ответил. Постоял ещё. Потом повернулся.
- Мам, я не могу это отменить. Мы с ней поссоримся. Она уйдёт.
- И что?
- Как «и что»? Я её люблю.
Галина посмотрела на него. Долго. Увидела: мальчик. Тридцать шесть лет, а внутри мальчик, который боится остаться один. Который выбрал жену, потому что жена рядом, а мать подождёт. Мать всегда ждёт.
- Я тебя тоже люблю, — сказала она. — Но любовь, это не когда один отдаёт всё, а второй забирает.
Регина пришла через час. С пакетами из «Вкусвилла», в платье до колен и с тёмными губами. Увидела Галину на кухне, замерла в дверях.
- Галина Петровна? Вы не предупредили.
- Я заезжала за вещами.
- За какими вещами?
Галина встала.
- За зимним пальто. За книгами. За альбомом с фотографиями, если он ещё цел.
- Всё цело, — Регина поставила пакеты на пол. — Просто мы перенесли ваши вещи на антресоль.
- На антресоль.
- Там больше места.
Галина подошла к прихожей. Открыла антресоль. Там, в чёрном мусорном мешке, лежало её прошлое: пальто, кофты, альбом, коробка с бижутерией, Володины часы, которые не ходили с двухтысячного.
Она достала альбом. Открыла. На первой странице, свадьба: она и Володя, восемьдесят пятый год, он в сером костюме, она в платье, которое шила мать. Володя улыбался так, что видно было щель между зубами, верхними, слева. Он стеснялся этой щели всю жизнь, а ей нравилось.
Галина закрыла альбом. Убрала в пакет. Достала пальто. Сложила.
- Галина Петровна, — Регина стояла за спиной. — Вы же понимаете, что мы не выгоняем вас. Просто... квартира маленькая.
- Я понимаю.
- И мы скоро будем расширяться. У нас... планы.
Планы. Галина не стала спрашивать, какие. По тому, как Регина положила руку на живот, она и так поняла.
- Поздравляю, — сказала Галина.
- Спасибо.
Они стояли в коридоре, покрашенном в серый, и между ними было полтора метра. Но расстояние было больше. Гораздо больше.
В электричке Галина прижимала к себе пакет с вещами и думала. Не о квартире. О Косте.
О том, как он учился ходить и падал на попу, а потом вставал и шёл снова, держась за край дивана. О том, как в первом классе принёс двойку и спрятал дневник за батарею. О том, как в четырнадцать лет сказал: «Мам, я тебя не подведу». И не подвёл. До тридцати четырёх.
А потом появилась Регина. Нет, не так. Потом появился страх. Его страх остаться одному. И этот страх оказался сильнее благодарности, сильнее памяти, сильнее привычки звонить каждый день.
За окном мелькали подмосковные станции: Дегунино, Бескудниково, Лианозово. Названия как считалка. Она знала их наизусть, потому что ездила по этой дороге сорок лет.
Теперь ехала в обратную сторону.
В августе Надя сказала:
- Галь, нам надо поговорить.
Они сидели на кухне. Варенье из вишни булькало на плите, и по квартире плыл тяжёлый сладкий запах, от которого хотелось открыть окно.
- Говори.
- Ты живёшь у меня пять месяцев. Я не жалуюсь. Но мне нужно сказать кое-что.
- Что?
- Ты не живёшь. Ты пережидаешь. Как будто это всё временно. Как будто завтра Костя позвонит и скажет: мам, возвращайся. Но он не позвонит.
Галина сжала губы. Челюсть заныла, от виска до подбородка.
- Он мой сын.
- Он взрослый мужчина, который выбрал жену. И ты можешь злиться на это, можешь плакать, но ты не можешь ждать, пока он передумает. Потому что он не передумает.
- Откуда ты знаешь?
- Потому что мой Лёшка сделал то же самое. Двенадцать лет назад. Выбрал другую женщину и ушёл. И не вернулся. И я два года ждала. А потом перестала.
Галина знала эту историю. Но сейчас она звучала иначе. Не про Надиного мужа. Про неё.
- Что ты предлагаешь?
- Жить. Здесь, в Калуге. Или где хочешь. Но жить, а не ждать.
- У меня пенсия двадцать четыре тысячи, Надь. На что я буду жить?
- Со мной. Мы разделим расходы. Я не богачка, но двоим проще. Комната твоя, сколько нужно. Но ты должна перестать сидеть у окна и считать дни.
Галина встретилась с ней взглядом. У Нади глаза были отцовские, серо-зелёные, и в них не было жалости. Было другое: правда. Та, которую не хочешь слышать, но слышишь.
- А если я подам в суд?
- Подавай. Но суд, это год. Может, два. И нет гарантий. И Костя станет тебе чужим навсегда.
- Он и так становится.
- Нет. Он запутался. Это разные вещи. Чужой, это когда не больно. А ему больно. Я слышала, как он говорил с тобой по телефону. Голос мёртвый. Ему плохо, Галь.
- Тогда пусть что-то сделает.
- А если не сделает?
Молчание. Варенье на плите зашипело, Надя встала, сняла с огня, помешала деревянной ложкой. Ложка была мамина. Ещё из Калуги, из старого дома на Московской, который снесли в девяносто первом.
- Я не знаю, — сказала Галина. — Я ничего не знаю.
В сентябре Костя приехал в Калугу. Один. Без Регины. Без звонка.
Галина открыла дверь и не сразу его узнала. Похудел, щёки ввалились, под глазами тени. Куртка мятая. Кроссовки грязные.
- Привет, мам.
- Заходи.
Он зашёл, сел на кухне. Надя вышла в магазин, деликатно, хотя было десять утра и магазины ещё не все открылись.
Галина поставила чайник. Достала хлеб. Масло. Варенье вишнёвое.
- Ешь.
- Не хочу.
- Ешь, я сказала.
Он намазал хлеб маслом. Откусил. Жевал медленно, как человек, который забыл вкус домашней еды.
- Мам, Регина ушла.
Галина села напротив. Руки убрала под стол, чтобы он не видел, как они дрожат.
- Когда?
- Три недели назад. Собрала вещи и уехала. К матери в Рязань.
- Почему?
- Говорит, я безынициативный. Что квартира есть, а денег нет. Что она не для этого.
- Ребёнок?
- Не было никакого ребёнка. Она... она соврала. Чтобы я не возражал по поводу ремонта.
Галина закрыла глаза. За закрытыми веками было красно от осеннего солнца, бившего в окно.
- Квартира?
- Квартира стоит. Ремонт наполовину. Деньги кончились. Я взял кредит на плитку, и теперь не могу платить.
Он говорил ровно, как отчёт читал. Без эмоций, без надрыва. Это было хуже, чем если бы кричал.
- Мам, я приехал не просить. Я приехал сказать, что я всё понял. Что я... дурак. Что я выбрал не ту. Нет, не так. Я выбрал ту, а потерял тебя.
- Ты меня не потерял.
- Потерял. Ты здесь, в Калуге, живёшь у Нади, и у тебя нет своего дома. Из-за меня.
Он опустил голову. Лоб почти коснулся стола. Плечи затряслись, но не было звука. Он плакал беззвучно, как плакал в детстве, когда не хотел, чтобы слышали соседи.
Галина встала, обошла стол, положила руку ему на затылок. Волосы были жёсткие, как у Володи. Она стояла и держала руку, а он дрожал, и чайник закипел, и кухня была маленькая, и солнце било в окно, и варенье стояло на столе в стеклянной банке, тёмное, густое, как то, что копилось внутри всё это время.
Они просидели на кухне до вечера. Надя вернулась, увидела их, ничего не сказала. Только поставила третью кружку.
Костя рассказал всё. Как Регина постепенно взяла контроль. Как сначала мелочи: «давай поменяем шторы», «давай уберём этот ковёр, он старый». Потом крупнее: «зачем твоей матери эта комната», «мы могли бы сдавать одну из комнат, если бы жили вдвоём». Как он соглашался, потому что не хотел ссориться. Как пил, потому что ссориться всё равно приходилось.
- Она говорила, что ты меня контролируешь, — сказал он. — Что ты не даёшь мне жить.
- А ты верил?
- Иногда.
Галина убрала руку со стола.
- Это больно, Костя.
- Я знаю.
- Не «я знаю». Ты не знаешь. Ты не стоял перед дверью своего дома с ключом, который не подходит. Ты не искал свои вещи в мусорном мешке на антресоли. Ты не ездил в электричке с пакетом, в котором вся твоя жизнь.
Он молчал.
- Но ты мой сын. И я тебя люблю. И это не изменится. Даже если ты опять сделаешь глупость.
В октябре Галина вернулась в Москву. Не в квартиру на Бутырской. В квартиру.
Костя переоформил дарственную обратно. Нотариус, Росреестр, пошлина, очереди. Артём из Калуги помог с документами по телефону, взял символические деньги и сказал: «Берегите друг друга».
Квартира была не та, которую Галина оставила. Серые стены, стеклянный стол, барные стулья. Фиалки нет. Старых обоев нет. Царапины от Костиной лодочки нет.
Но это была её квартира. Её имя в Росреестре. Её дверь с коричневым дерматином.
Первым делом она открыла окно. Ветер принёс запах палой листвы и выхлопных газов, и это был запах Москвы, запах дома.
Вторым делом она пошла в цветочный магазин на углу и купила фиалку. Фиолетовую, с бархатными листьями.
Поставила на подоконник в спальне.
Костя снимал комнату в Бибиреве. Приезжал по субботам с продуктами. Звонил каждый день. Как раньше.
Они не говорили о Регине. Не говорили о дарственной. Не говорили о тех пяти месяцах. Может, потом. Может, никогда.
В ноябре Галина сидела на кухне и пила чай. Одна. Батарея в спальне грела неровно: левая секция горячая, правая чуть тёплая. Кран подтекал.
Она не стала его чинить. Пусть капает. Этот звук, мерное «кап-кап» в тишине, был самым родным звуком на свете.
Телефон зазвонил.
- Мам, как ты?
- Нормально, Кость. Я дома.
Она повесила трубку и посмотрела на фиалку. Та ещё не цвела. Рано. Ей нужно время. Привыкнуть к подоконнику, к свету, к рукам, которые будут поливать.
Галина допила чай, вымыла кружку и поставила её в шкаф. На место.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: