4 июня 1972 года поэт Иосиф Бродский сел в самолет и навсегда покинул родину — СССР. Из Ленинграда он вылетел в Вену — обычный в те годы «израильский» маршрут. Он был растерян и не знал, что ждет впереди.
Бродский в США: первые впечатления
В Вене его встретил американский литературовед и славист Карл Проффер; тут же спросил: «Как ты относишься к тому, чтобы работать в Мичиганском университете?» Бродский ухватился за эту идею двумя руками, и уже в июле 1972 года стал преподавателем. Ему было 32 года, и в университете Мичигана никого не смутило, что в СССР Бродский не имел высшего образования и даже не закончил школу рабочей молодежи. Для американцев он был диссидентом и должен был показательно хорошо устроиться.
Не имея опыта преподавания, он просто появлялся перед американскими студентами и разговаривал о том, что было ему ближе всего на свете — о литературе. Впечатления о студентах у него были своеобразные: «Похоже на вокзал, но интереснее».
Иосиф Бродский преподавал литературу вплоть до своей смерти. Он даже умер во время подготовки к очередному семестру. Но это было уже намного позже — в 1996 году.
А пока он был озадачен новым обществом, новым языком, который знал далеко не в совершенстве, и новым образом жизни. Стихи, написанные им во второй половине 1972 года печальны, в них чувствуется обреченность. Потеряв родину в 32 года, он ощущает себя старым:
…Старение! Здравствуй, мое старение!
Крови медленное струение.
Некогда стройное ног строение
мучает зрение. Я заранее
область своих ощущений пятую,
обувь скидая, спасаю ватою.
Всякий, кто мимо идёт с лопатою,
ныне объект внимания…
И даже спустя 5 лет, он все еще будет тосковать по утраченной родине в стихотворении, которое так и будет называться — «Пятая годовщина»:
…Теперь меня там нет. Означенной пропаже
дивятся, может быть, лишь вазы в Эрмитаже.
Отсутствие мое большой дыры в пейзаже
не сделало; пустяк: дыра, — но небольшая.
Ее затянут мох или пучки лишая,
гармонии тонов и проч. не нарушая…
Как Бродский стал диссидентом и едва не угнал самолет
Ему было на что злиться и обижаться. Советская власть относилась к нему как к человеку, глубоко чуждому трудовой дисциплины и не желающему жить как все. Бросив школу в 7 классе, он мечтал стать подводником (в училище его не взяли), затем врачом. Работал фрезеровщиком на заводе, вскрывал тела в морге, был истопником, работал на маяке, в геологической партии. Тяжелейшие условия труда в тундре привели к нервному срыву. Первые поэтические выступления вызвали скандалы. Чего стоило одно только «Еврейское кладбище», в котором питерские покойники при жизни позволяли себе «В этом мире, безвыходно материальном, толковать Талмуд, оставаясь идеалистами». Сейчас в этих строках нет никакого криминала, а тогда на поэта обратил свое внимание всесильный КГБ.
К 20 годам дошло до того, что Бродский мечтал угнать самолет и в декабре 1960-го года с с другом Олегом Шахматовым стал планировать захват судна в Самарканде. План был таким: купить билеты, подняться на борт небольшого самолета, оглушить пилота, ударив его по голове, и улететь в Иран — Шахматов был пилотом. К счастью, рейс отменили.
О «гениальном» плане стало известно, когда Шахматова позже задержали в Красноярске за хранение огнестрельного оружия. Позже, когда СССР начнет масштабную борьбу с тунеядцами, эта история аукнется Бродскому.
Бродский и психбольница
В 1961 году в СССР вышел указ о борьбе с тунеядцами — лицами, «уклоняющимися от общественно-полезного труда». К моменту, когда власти обратили внимание на чересчур дерзкого поэта, по этой статье уже были осуждены 37 тысяч человек. В 1964 году пришла очередь Бродского. В процессе над ним удивительны три факта.
- То, что к этому времени он уже начал печататься, то есть фактически имел ремесло и даже получал какие-то гонорары, которые в те годы не были такими скромными как сейчас.
- Тот факт что Иосифа Бродского судили фактически за стихи. Этим власти лишний раз признавали, что острое перо имеет большое влияние в самой читающей стране мира.
- И еще — ни один из свидетелей на суде не знал Бродского лично.
Сначала суд подверг молодого поэта унизительной процедуре психиатрического освидетельствования, которая в советское время была больше похожа на пытки. Напомним, в те годы психиатрия была принудительной и с ее помощью власть часто решала вопросы с людьми, которым что-то не нравилось.
Иосиф Бродский вспоминал, что его будили среди ночи, заворачивали в простыню, окунали в ледяную ванну, потом клали к горячей батарее. Простыня высыхала и впивалась в тело. В первую же ночь человек на койке, стоявшей рядом с кроватью Бродского, покончил жизнь самоубийством — вскрыл вены. По рассказу поэта санитары в больнице развлекались, вкалывая пациентам серу. После такого укола любое движение причиняло человеку страшную боль. «Русский человек совершает жуткую ошибку, когда считает, что дурдом лучше, чем тюрьма», — говорил Бродский позже в интервью журналистам.
Суд приговорил его к ссылке в Архангельскую область, где поэт полтора года таскал камни, расчищая колхозные поля, возил бревна, делал бочки и печатался в районных газетах. Из ссылки он вернулся благодаря заступничеству целого ряда поэтов и литераторов.
С 1965 года по 1972 год Бродский стал крайне популярен на Западе среди журналистов и филологов-славистов. В СССР его положение становилось все более шатким — в 1966 году скончалась поэтесса Анна Ахматова, которая за него заступалась. Его то и дело издавали за рубежом — сборниками, отдельными книгами — в те годы это то было чревато гонениями. В творчестве поэта все чаще звучали мотивы запертого пространства, духоты. Особенно ярко это ощущалось в поэме «Горбунов и Горчаков», в которой беседовали два пациента советской психбольницы.
Ночь. Форточка… О если бы медбрат
открыл ее… Не может быть и речи.
На этот — ныне запертый — квадрат
приходятся лицо мое и плечи….
Стихотворение 1971 года «Натюрморт» предваряло будущую ностальгию.
Вещь. Коричневый цвет
вещи. Чей контур стерт.
Сумерки. Больше нет
ничего. Натюрморт.
Смерть придет и найдет
тело, чья гладь визит
смерти, точно приход
женщины, отразит.
Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
"Смерть придет, у нее
будут твои глаза"…
Письмо Брежневу. Почему Бродский не помнил обид
В 1972 году Иосифа Бродского лишили советского гражданства и фактически выдворили из страны. Он сам оттягивал отъезд. А перед ним написал письмо генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу. В нем поэт просил всемогущего генсека хотя бы оставить его в литературном процессе России, называл себя русским поэтом, писал, что принадлежит и всегда будет принадлежать русской культуре и русской литературе.
«Я принадлежу русскому языку… — писал он. — Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге…». И далее: «…Даже если моему народу не нужно мое тело, душа моя ему еще пригодится».
Конечно, Леонид Брежнев так никогда и не прочел это письмо. Кто бы ему его показал? Как только Иосиф Бродский покинул СССР, будущий Нобелевский лауреат по литературе перестал интересовать сотрудников КГБ.
Но, собственно, поэт писал не для него — он писал для истории. В конце концов только для нее одной и стоит писать.
Мать говорит Христу:
— Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?
Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть, мертв или жив?
Он говорит в ответ:
— Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой…