Пакет порвался. Из него выпала пластиковая бутылка воды и с противным звуком шлёпнулась прямо в грязную лужу.
Оля оглянулась.
— Мама! Ёлки-палки! — процедила она сквозь зубы, —
Ну почему у тебя постоянно всё валится из рук?!
Нина Ивановна, кряхтя наклонилась за бутылкой, достала её из лужи, вытерла дрожащей рукой о подол куртки и молча сложила обратно в пакет. Дочь уже рванула вперёд, подхватив сумки.
— Оль, да подожди ты, бога ради. Дай хоть отдышусь. Что-то последнее время неважно я себя чувствую. Давление поднимается. Сердце колит — вот тут, за грудиной.
— Господи... — Оля опять обернулась, — вот вечно у тебя: то давление, то сердце, то голова. Я между прочим опаздываю на работу.
— Минута ведь ничего не решит, дочка, — тихо сказала Нина Ивановна, хватая ртом сырой весенний воздух. — Здоровье уже не то, чтобы вот так бегать с тяжёлыми сумками.
— Начинается... — Оля подняла руки вверх, не выпуская пакетов. — Мам, я вообще-то из-за тебя на этот чёртов рынок попёрлась. Могли же в «Пятёрочке» всё купить. Так нет же, тебе подавай рынок! А сама ползёшь еле-еле, как раненая черепаха. Это всё потому, что ты эти свои ужасные туфли надела.
— А что с ними не так? — Нина Ивановна с обидой посмотрела на свои ноги. — Вполне себе приличные туфли. Мягкие. Удобные. И выглядят...
— Выглядят ужасно! Старушечьи, — перебила дочь. — Ты в них шлёпаешь ногами, как утка. Извини, но это правда.
Нина Ивановна побледнела:
— Оль, не выдумывай. Какая ещё утка? Нормально я иду. Не шлёпаю. У меня спина болит просто.
— Нормально? — Оля засмеялась. — Да ты б себя со стороны видела! Стыдно рядом идти, честное слово. Что попало напялишь вечно. Мам, как можно так себя не любить, а? Ты же женщина.
Она махнула рукой и отвернулась, поправляя ручку сумки, которая так и норовила соскользнуть с плеча. Нина Ивановна ковыляла позади, прижимая к груди порванный пакет. Почему-то больше всего ей хотелось не накричать в ответ, а просто сесть прямо на тротуар и расплакаться.
Оля почти бежала впереди. Её каблуки глухо стучали по асфальту. Нина Ивановна, кряхтя, плелась следом, стараясь не отставать.
— Слушай, мам, — не оборачиваясь, бросила вдруг Оля, — Ты как с завода ушла, — вообще перестала за собой следить. Посмотри на себя. Куртка эта жуткая... ей же лет десять, не меньше.
— Хорошая куртка, — тихо возразила Нина Ивановна. — Не такая уж и старая. Я её в две тысячи... ну, в общем...Зачем новую покупать, если эта ещё...
— О господи! Мам, ты себя слышишь? — Оля резко обернулась, сумка снова слетела с плеча. Знаешь, вот ты всю жизнь пахала как лошадь. А что получила взамен, кроме больной спины? Ничего. Ни здоровья, ни денег.
Нина Ивановна вздохнула:
— Так уж жизнь сложилась. Я честно работала. Тебя поднимала. Заметь, не жаловалась никому и никогда.
— А надо было жаловаться! — перебила дочь. — Может, тогда бы ты чего-то добилась! Работала-работала, а толку? Могла меня, кстати, в английскую школу отдать. Вон соседка Анька же в ней училась. Я завидовала.
— Оля, — голос матери дрогнул, — ты училась хорошо. Школа нормальная у тебя была. Рядом с домом. Я как лучше хотела. Мы не шиковали, конечно. Зарплата почти вся на еду уходила.
— На еду! — фыркнула Оля. — На какую еду? На макароны с сосисками? Я до сих пор их видеть не могу. Мам, ну почему ты не могла нормальную работу найти? Секретаршей какой-нибудь — везде было бы лучше, чем на этом твоём заводе.
— Меня не брали никуда больше, — совсем тихо сказала Нина Ивановна, потирая грудь. — А на завод взяли сразу после училища... Я ж одна тебя растила. Где мне было на вечернее ходить? Не на кого тебя оставить.
— Ах да, одна! — Оля остановилась у подъезда, кинула сумки на лавку. — Это твоё любимое «я одна, я мучилась». Ты вечная жертва. Всё для меня, а я должна теперь на коленях ползать из благодарности?
— Голова кружится, дочка, — выдохнула Нина Ивановна. Посижу передохну, погоди-ка.
— Опять ты про своё здоровье! — Оля закатила глаза. — Мам, ну имей совесть! Я тебя по врачам таскала? Таскала! Но ты же никогда ничего не делаешь как надо. Таблетки не пьёшь, потому что «экономишь». Дорого.
Нина Ивановна тяжело опустилась на скамейку и вдруг заплакала.
— Ну началось...Опять слёзы, — начала было Оля, но голос у неё дрогнул. — Мам, ты мне в детстве что говорила, когда я плакала? «Не ной! Не распускай сопли! Терпеть не могу плакс!»
Нина Ивановна подняла на Олю глаза:
— Говорила. Потому что хотела тебя сильной вырастить. Жизнь-то, она, знаешь ли, разная бывает.
— Ну вот и вырастила! Довольна?— выкрикнула Оля, хватаясь за ручку двери подъезда.
Мама с раннего детства учила её не жаловаться, не плакать. Терпеть.
Оля медленно обернулась.
Нина Ивановна сидела на лавке, ссутулившись. Немолодая, очень уставшая женщина в нелепой старой куртке.
Оля отвернулась.
Крепко зажмурилась и вдруг вспомнила, как мама провожала её в школу каждое утро много лет назад.
********************************
Оле восемь. Она бежит за мамой, стараясь не отставать.
— Оля, шагай же ты быстрее, я на работу опоздываю. Тащишься как раненая черепаха! — сердится мама.
Она тянет Олю за руку через двор. Хмурится, губы поджаты.
— Почему рукав опять грязный? Ты вообще знаешь, сколько эта куртка стоит? Как поросёнок вечно, ты же девочка! Стыдно идти с тобой рядом.
— Мама, она мне не нравится...
— Ты себя слышишь? Не нравится ей куртка! Носи, что дали! Оля, какая же ты всё-таки неблагодарная. Нет, чтобы носить и радоваться.
Оля молчит. Насупилась.
— Иди нормально, не шлёпай ногами! Что ты как утка ковыляешь! И выпрями свою кривую спину! Только посмотри на себя — сутулишься как бабка старая! Девочка должна быть красивой!
Оля втягивает голову в плечи.
— Я тебе говорю — выпрямись! Что за ребёнок, господи. Ну почему ты ничего не можешь делать нормально?
— А меня Наталья Александровна за рисунок вчера похвалила... — тихо говорит Оля.
— Что ты там бубнишь? Не слышу. Когда ты уже научишься говорить внятно, Оля?
Оля шмыгает носом.
— Не шмыгай! Терпеть не могу этот звук. Есть платок — высморкайся. Опять дома забыла? Всегда всё забываешь. Голова у тебя дырявая. Кстати, а какие оценки ты вчера получила?
— Четвёрку… — шепчет Оля.
— Как четвёрку? — мать резко останавливается. — Это по какому же предмету?
— По чтению.
— По чтению? Ты же читаешь лучше всех в классе. Почему не пять? Сложно раз в жизни постараться? Что за ребёнок такой бестолковый?
Оля молчит. Стоит, низко опустив голову. По щекам текут слёзы.
— Я тебя спрашиваю! Язык проглотила? Ну вот. Опять слёзы. Что ревёшь, как маленькая? Никогда не ной! Терпеть не могу плакс!
Оля трёт глаза рукавом куртки.
— Оля, ёлки-палки! Люди посмотрят — что подумают? Что я тебя бью? Что я плохая мать? Ты же меня позоришь.
Она хватает дочь за плечи, разворачивает к себе. Вытирает ей лицо платком.
— Сопли подбери. Вечером читать будем. Я ещё проверю, почему ты четвёрку получила. С такими оценками, Ольга, в институт не берут. В люди не выходят. Хочешь быть дворником всю жизнь?
— Не хочу...
Нина Ивановна поправляет на себе куртку.
— Выше голову. Плечи расправь. Взгляд вперёд. И улыбнись. Живо. Пока я не ушла.
Оля через силу изображает улыбку.
— Вот так. Теперь иди. И не позорь меня в школе бога ради. Старайся. Я учительнице позвоню потом, спрошу, как ты отвечала.
Нина Ивановна шагает прочь, не оборачиваясь.
Оля ещё немного стоит у школьных ворот и бредёт в школу.
*******************************
— Оля?
Мамин голос вернул её в реальный мир.
Оля моргнула.
— Дочка, — тихо сказала Нина Ивановна, поднимаясь со скамейки. — Я как лучше для тебя хотела.
Оля промолчала.
Она по привычке хотела сказать что-то обидное. Но вместо этого взяла сумки и пошла домой.
Они поднялись на четвёртый этаж. Оля вошла первой, поставила сумки на пол и замерла посреди прихожей.
— Проходи, — сказала Нина Ивановна тихо, не глядя на дочь. — Я чайник поставлю. Земляничное варенье достану. Пирог с картошкой есть.
Выключился чайник.
Мать и дочь вздрогнули от его щелчка.
— Нервные мы какие-то стали, — пробормотала Нина Ивановна, наливая кипяток в кружки.
Они пили чай молча.
Оля смотрела в окно. Темнело.
— Оль… — вдруг начала Нина Ивановна.
— Что?
— Ничего. Пей чай.
Тишина снова навалилась на них обеих.
А потом Оля всхлипнула.
Сначала тихо, почти неслышно. Потом громче. Её плечи дрогнули. Она закусила губу, но слёзы уже побежали по щекам.
У Нины Ивановны тоже задрожали губы.
— Дочка… — прошептала она. — Оленька…
Оля зажмурилась, но слёзы текли и текли — все те, что она не выплакала в восемь лет, в пятнадцать, в двадцать. В сорок.
С этими слезами выходили обиды и боль, которые копились в её сердце годами.
— Ну что ты… — Нина Ивановна встала, подошла к дочери. — Ну не надо...
Оля подняла глаза. Мама тоже плакала.
— Мам… — выдохнула Оля. — За что ты меня так? За что? Я же маленькая была. Я же ничего не понимала. А ты… ты…
Она не договорила. Нина Ивановна вдруг шагнула вперёд и обхватила дочь руками. Порывисто обняла.
— Прости меня, — зашептала мама ей в плечо, прижимая к себе, гладя по спине, по волосам. — Я же не умела по-другому. Меня саму так растили. Ни похвалы, ни ласки. Только «соберись», «не позорь», «что люди скажут». Я думала, ты сильной будешь. Только ты каменная какая-то стала. И это я виновата. Я, одна, Оленька.
Оля обняла маму в ответ. Сначала неуверенно, потом сильнее.
— И ты меня прости, — всхлипнула она, уткнувшись носом в мамино плечо. — Я столько всего тебе наговорила за эти годы... Нельзя так.
— Ты хорошая, Оленька. Просто… устала. Как и я когда-то. Одна ведь тоже всё на себе тянешь. Молчишь. Не жалуешься.
Оля кивнула, не поднимая головы.
— А зря, — тихо сказала Нина Ивановна. — Молчать плохо. Я только теперь это поняла. Учиться надо нам друг с другом разговаривать. Не чужие же. Так оно легче, чем в себе-то груз носить. Не понимала я этого раньше...
— Да… — эхом отозвалась Оля.
— Чай остыл, — сказала Нина Ивановна и улыбнулась сквозь слёзы.
Оля посмотрела на неё и тоже улыбнулась.
— Ничего. Новый заварим.
— Я люблю тебя, дочка.
— Знаю, мам. И я тебя люблю.
За окном наконец зажёгся фонарь.
Оля смотрела на мать и думала: «Мы справимся. Может, не сразу. Может, будем срываться и по привычке говорить друг другу гадости. Но теперь мы точно справимся.»
❤️Друзья, спасибо, что читаете мои рассказы. И спасибо за ваши лайки!🥰❤️