Случилось это, прямо скажем, не вчера. И даже не в прошлом веке. Случилось это в восемнадцатом столетии, в городе Санкт-Петербурге, где правила тогда одна государыня по имени Екатерина. Только не та, про которую вы сейчас, наверное, подумали. А, так сказать, первая.
И вот, надо сказать, происхождения эта государыня была самого скромного. Родилась она в Лифляндии, в семье не то польского, не то латышского крестьянина. Образования никакого, зато нрав имела весёлый. Звали её сперва Мартой, и служила эта Марта по чужим домам. То бельё постирает, то обед сготовит, то полы вымоет. Прачка, одним словом, и кухарка.
А вот дальше вышло удивительно.
В одна тысяча семьсот втором году городок, где жила Марта, заняли русские войска. Назывался городок Мариенбург. И попала наша прачка в плен — сперва, говорят, к фельдмаршалу Шереметеву, потом к Меншикову. А уж от Меншикова перешла к самому государю Петру Алексеевичу, который, между прочим, в ней души не чаял. Окрестили Марту в православие, нарекли Екатериной Алексеевной, а там и до венца дошло.
Мало того: в одна тысяча семьсот двадцать четвёртом году государь свою Екатерину короновал, возложил корону по всей, как положено, форме. Вот вам и прачка. Дослужилась, можно сказать, до самой короны. В прямом, заметьте, смысле.
А ведь, казалось, сложилось у человека всё лучше некуда. Подумать только. Давно ли Марта чужое бельё в корыте выкручивала, давно ли горшки за господами выносила. А теперь сама государыня. Сидит на троне, все ей кланяются и руку, между прочим, целуют.
Вот как оно в жизни, уважаемый читатель, поворачивается. Сегодня ты у корыта, а завтра, глядишь, у короны. Кто б, спрашивается, поверил.
Помер государь Пётр Алексеевич в одна тысяча семьсот двадцать пятом году. И тут случилось небывалое: на престол русский села женщина. Из бывших, прямо скажем, кухарок. Первая такая самодержица за всю нашу историю. Шутка ли!
Только царствовать по-настоящему Екатерина не очень-то умела да и не шибко, признаться, хотела. Делами заправлял всё тот же Меншиков, полудержавный, как про него говорили, властелин. А государыня себе жила в полное удовольствие и дорвалась до хорошей жизни от всей, что называется, души.
Оно и понятно: намаялась, бедная, за прежнюю свою жизнь. Так отчего же теперь и не отдохнуть. Оно бы и ничего, да только отдых, уважаемый читатель, отдыху рознь.
И вот пошли при дворе балы, пиры да фейерверки. Гуляли, уважаемый читатель, не по-нашему. Ночь напролёт танцы, вино венгерское, закуски и песни. Соберутся, бывало, гости и сидят до самых петухов. А спать государыня ложилась под утро, вставала же часа в четыре пополудни. Денёк, значит, перевернулся вверх ногами. Сегодня застолье. Завтра застолье. И послезавтра обратно застолье.
Ну какое уж тут, спрашивается, здоровье?
А государыне всё нипочём. Кажется ей — молодая ещё, сорок с небольшим, какие это годы. Ей кажется — гуляй не хочу. Только организм, он ведь, уважаемый читатель, счёт ведёт свой, тихий и незаметный. Что ему недодали покою да отдыху, он всё до копеечки запомнит. И однажды, между прочим, спросит. Спросит, надо сказать, со всей строгостью.
А организм такого распорядка, видите ли, никак не одобряет. Сколько ни пируй — здоровье не казённое. И стала государыня к весне одна тысяча семьсот двадцать седьмого года чувствовать недомогание. Сперва кашель. Потом лихорадка. А там и грудь заложило, дышать сделалось тяжело.
Лекари, люди, причастные к медицине, качали головами да поговаривали про больное лёгкое. А попроще, по-народному, толковали: отекла, мол, государыня, водянка приключилась — тело, прямо скажем, всё налилось водой и сделалось будто бурдюк какой.
Позвали лекарей. Лекари, конечно, прибыли. Поглядели, пощупали, покивали учёными головами. Однако толку — ноль.
— Не извольте тревожиться, ваше величество! — говорил главный лекарь. — Пустим кровь, и всё как рукой снимет.
Пустили кровь, но не сняло. Пустили ещё раз — опять не сняло. А государыне день ото дня всё хуже да хуже. Потому как против хорошей жизни, уважаемый читатель, ни одна, видать, медицина не сильна.
И вот десятого апреля слегла она совсем, обнаружилось притом и повреждение лёгкого. А шестого мая, часов в девять вечера, тихо скончалась. Сорока трёх лет от роду.
Рассказывают, будто перед самой кончиной приснился ей чудной сон: будто летит она в облака, а там покойный Пётр Алексеевич рукой машет, к себе зовёт. А внизу остаются две дочери, Анна да Елизавета, и будто бы толпа какая-то их обступает, недобрая. А помочь им государыня уже, выходит, не может.
Может, и правда был такой сон. А может, лекари после придумали для утешения. Кто ж теперь разберёт.
А Меншиков, не будь дурак, тут же подсунул угасающей государыне завещание, им же, между прочим, и составленное. По которому престол отходил кому следует. Дела, выходит, шли своим, как говорится, порядком. Государыня отправилась на тот свет, а власть осталась в надёжных руках.
А впрочем, и в наши времена подобные случаи, прямо скажем, встречаются. Без корон, разумеется, и без венгерского вина, но с тем же, между прочим, грустноватым итогом. Видать, человеческая природа за триста лет не больно-то переменилась.
И вот вам, к примеру, наши дни.
Был у нас в районе один такой Пётр Кузьмич, человек, в общем, простой. Начинал, говорят, с самых низов: грузчиком, потом кладовщиком, а там и в начальники выбился. Заведующим стал над целым, простите, складом. И зажил, надо сказать, на широкую ногу: квартиру взял побольше, машину поновее, костюмы стал носить, простите, с искрой. Соседи, бывало, глядят да завидуют. Вот ведь, говорят, выбился человек в люди. Из грузчиков, и в такое, можно сказать, положение. Кто б, спрашивается, поверил.
И вот тут с Петром Кузьмичом приключилось ровно то же, что с императрицей. Дорвался человек до хорошей жизни. Машина теперь возит до самого подъезда, обеды деловые, по ресторанам, корпоративы по выходным, юбилеи сослуживцев по будням. То совещание, то банкет, то опять совещание. А движения, уважаемый читатель, никакого. Сидит да кушает, и снова сидит.
Раздобрел Пётр Кузьмич неимоверно. Завёл, простите за выражение, брюшко, потом и ноги отекать стали — к вечеру, говорит, башмаки не налезают. Появилась одышка, и на третий этаж пешком подняться теперь, прямо скажем, целое мероприятие. Кряхтит. Отдувается. За перила держится.
Жена его, Варвара Степановна, бывало, и скажет:
— Петя, ты бы поберёгся. Меньше бы ел да побольше ходил.
А Пётр Кузьмич только рукой махнёт. Некогда, мол. То совещание, то банкет. Однако пошёл наконец в поликлинику. А там доктор поглядел, пощупал и покивал учёной головой, ну точь-в-точь как тогда, при Екатерине.
— Тут, — говорит, — у вас водичка скапливается. Меньше бы вам, гражданин, за столом сидеть. Да поменьше бы этого самого.
Пётр Кузьмич доктора послушал, покивал, поблагодарил даже. А прямо от поликлиники поехал, между прочим, на банкет. Потому как был там как раз юбилей у одного нужного человека, а отказаться, сами понимаете, никак нельзя. Дело, как говорится, служебное.
Вот так оно, уважаемый читатель, и выходит. Что прачке, что грузчику дорога наверх трудна. А как поднялся человек, как дорвался до сытой да сидячей жизни, тут его эта самая сытость и подкарауливает. Нужда, она, конечно, тоже не сахар, но от нужды люди как-то держатся. А от хорошей жизни отекают. И корона, между прочим, тут вовсе не лекарство. Скорее уж, прямо скажем, совсем наоборот.