(Рассказ только для дам)
На языке цветов сиреневая астра означала «Я люблю тебя больше, чем ты меня». Это первое, что узнала Алевтина после того, как дверь за Сергеем закрылась. Репринтное, со старинной виньеткой, издание Золотницкого, доставшееся Але от бабушки, всегда было под рукой. В такие дни как сегодня, рука тянулась к любимым полкам: туда, где стояли повести Цвейга, «Песнь торжествующей любви» Тургенева и зачитанные до дыр «Цветы в легендах и преданиях».
За окном, чиркая по асфальту жидкой метлой, завершал свой осенний труд Семён Иванович. Листьев с каждым днём становилось меньше, и утренний ритуал подметания всякий раз заканчивался чуть раньше, чем накануне. Семёну Ивановичу вторили окна: в прямоугольниках застеколья становилось всё больше просветов, будто цветная мозаика листвы осыпалась не сразу, а по кусочку.
Она перевела взгляд на цветы. Короткие, мокрые, они укрывали собой яблоки, которые Серёжа принёс в картонной коробке. Этот запах – спелой, тронутой холодом антоновки, первых заморозков и сырых лепестков – тянул за собой всю осень сразу, со всем хорошим и грустным, что в ней бывает.
Когда он появился на пороге со своей коробкой, Аля всплеснула руками и выдохнула что-то такое же восторженно-фиолетовое.
– Э… это не главное! – махнул рукой гость. – Главное – вот!
Он приподнял цветы и принялся выкладывать на стол яблоки:
– Мы уже и варенья наварили, и пирогов напекли, а ты, может, ещё не успела.
Аля вдохнула терпкий аромат, блаженно зажмурилась и ничего не ответила.
– Собрал, решил раздать знакомым. Вот и – тебе. К тому же, гниют… – подытожил Серёжа.
– Спасибо, – сказала Аля. – Позволь, я возьму цветы.
Она бережно собрала рассыпанные по столу астры, поискала глазами вазу и, не найдя, наполнила водой стеклянную банку.
– Будешь чай?
– Буду, но не сейчас. Велосипед не привязал. А у тебя там у подъезда двое каких-то подозрительных ошиваются. Да мне ещё в два места надо. Яблоки — вот тоже отдать…
Аля смотрела на его щуплые, как в юности, плечи, на поседевшую за последние годы чёлку и думала о том, что Серёжа, вот уже двадцать лет развозящий по знакомым яблоки, стал такой же приметой осени, как облетающие листья.
– Ну, бывай! – он неловко смахнул на коврик оставшийся от яблок мусор, взял коробку и прикрыл дверь.
Когда-то они учились вместе на отделении романо-германской филологии. Алевтина стала учителем немецкого, а Сергей остался «вольным художником»: жил с пожилой мамой, занимался садом и огородом, подрабатывал техническими переводами. Она помнила его курчавым юношей, игравшим Вертера в студенческом театре, и могла бы, наверное, перечислить все влюблённости Серёжи в алфавитном порядке. Почему-то всегда случалось так, что рассказывать о них он приходил к ней.
Сама она не могла бы похвастаться столь длинным донжуанским списком. Она была трудолюбива и серьёзна. Сначала много училась, теперь – работала. Бродить по городу и искать свою судьбу казалось глупым, а сама судьба на поиски не выходила. Эта осень с её серебряным грустным светом казалась особенной.
Серёжины астры пахли снегом.
Рука потянулась к Золотницкому сама собой. «Интересно было бы, если бы люди до сих пор вкладывали в каждый свой шаг или жест тайный смысл… – думала Аля, листая страницы. – Да что там тайный? Было бы достаточно и самого обычного смысла, просто смысла».
Об астрах говорилось в самом начале. Алевтина знала, что имя их родственно звёздам, помнила, как в детстве дарила их учителям. Белые астры символизировали чистоту, розовые – влюблённость, синие – уважение, а фиолетовые – тайну и восхищение. «Во французской традиции, – писалось ниже, – букет из сиреневых астр означает признание в любви при уверенности в том, что она не до конца взаимна».
Аля спрятала лицо в лепестки и сомкнула веки. Сиреневый холодок остался на коже.
– Да с чего он взял! – сказала она вслух и мгновенно вспомнила всё.
Коридор института, где его ждали после спектакля восторженные поклонницы. Они подступали со всех сторон, надеясь перехватить его взгляд, а он – сквозь толпу – кинулся обнимать её, Альку, которая учила с ним роль на немецком, следя за каждым словом, каждым ударением. «Ты чудо!» – сказал он ей тогда. А потом убежал, растворился в людях, и они долго-долго не виделись.
Ещё она вспомнила его взгляд в тот день, когда он провалил экзамен в аспирантуру. Ей не удалось помочь: слишком много времени Серёжа тратил тогда на Дину. Или Олю… Нет, кажется, в тот год у него была всё-таки Дина. Он горевал тогда и боялся, что его заберут в армию, а она успокаивала, перебирая беспомощно-добрые слова.
Почему она – сколько себя помнит – помогала ему? Аля не могла бы ответить. Просто он был всегда, с самой юности: обнимал её, похлопывая на прощанье по плечу, привозил яблоки, иногда пытался познакомить со своими друзьями.
– С чего он взял?.. – вырвалось опять. И пальцы взъерошили фиолетово-голубую изнанку.
С этого дня Аля стала жить так, будто признание, подсказанное книгой цветочных толкований, было правдой. Сначала она не относилась к этому серьёзно, но сознание, вопреки житейской логике, отыскивало всё новые и новые подтверждения, и наконец сомнений в чувствах Серёжи не осталось. Астры были таинственным посланием, заменяющим слова – они были лучше слов, чище слов, выше слов.
***
В то утро, когда Сергей привёз цветы Але, ему предстояло доставить яблоки ещё в два места: маминой бывшей сотруднице Ольге Степановне и хорошей знакомой Алёне, которой он давно обещал помочь с починкой ноутбука. Алевтина оказалась первой в списке, потому что жила ближе прочих. Астры, которыми Сергей прикрыл яблоки, цвели под маминым окном с середины сентября и, по её словам, «угнетали психику». Старушка просила увезти их куда-нибудь с глаз долой, что и выполнил почтительный сын. Кстати, других цветов они в тот год не сажали: ни белых лепестков невинности, ни розовых соцветий романтики.
К слову, такими же астрами он запорошил две другие коробки, опасаясь, что утренняя сырость испортит фрукты.
Ольга Степановна так же, как и Аля, обрадовалась подарку и пригласила Сергея на чай. Тот отказался, сославшись на непривязанный велосипед и дела. Зато у Алёны он задержался. Был выпит чай и съеден обед, который перешёл в ужин. Коробка с яблоками и астрами – нераспечатанная – осталась стоять в Алёниной прихожей, как и две другие, пустые.
Из комнат доносился счастливый смех.
За окнами проступали хрупкие звёзды.
А где-то рядом: рядом-далеко, рядом-далеко, в окутанной сумраком кухне, сияя, сидела Аля. Она прикладывала подушечки пальцев к сухим губам и шептала: «Я люблю тебя больше, чем ты меня… Больше, чем ты меня».