Это был вторник, день тяжёлый, как неподнятая штанга. Именно в этот вторник бывшая свекровь, Марья Степановна, решила, что справедливость должна восторжествовать. Она вплыла в мою прихожую, минуя звонок, потому что у неё до сих пор оставались ключи — «на всякий пожарный».
Я как раз допивала третью кружку ромашкового чая, пытаясь собрать себя по кускам. Две недели как Виктор съехал к своей «истинной любви», двадцатилетней барышне с ресницами, как опахала. От меня он ушёл, а вот хлам свой — забыл.
— Здравствуй, Алевтина, — пропела Марья Степановна, оглядывая коридор так, будто я уже вынесла отсюда всю антикварную мебель. — Я за Витенькиным имуществом. Ты тут, я погляжу, неплохо устроилась.
— Здравствуйте, Марья Степановна, — я даже не встала. — Проходите, коли пришли. Только предупреждаю сразу: всё, что представляло ценность, Витя забрал сам. Вплоть до ершика для унитаза и запасов гречки.
Свекровь поджала губы, превратив их в тонкую бледную нить.
— Не ерничай. Ребенка бросила, так хоть вещи отдай по-человечески. Где его коллекция элитного алкоголя? Коньяк десятилетней выдержки?
Я отодвинула кружку и посмотрела ей прямо в глаза.
— Коллекцию, Марья Степановна, ваш сын выпил в первый же вечер после знакомства с Лизонькой. Отмечал, так сказать, обновление личной жизни. Бутылки я сдала, купила себе новые тапки.
Она ахнула, схватившись за сердце в районе третьей пуговицы брендового плаща.
— Какая же ты… Ладно! А шуруповерт? «Бош», профессиональный! Я ему на день рождения дарила.
— Он просверлил им дырку в моей голове, пока я спала? Нет? Значит, забрал. Как и ноутбук, как и телевизор, как и мои нервы в придачу.
Марья Степановна прошла на кухню, цокая каблуками по ламинату, который они с Витей выбирали вместе, пока я пахала на двух работах. Она открыла шкафы, провела пальцем по полке — чисто.
— Не утруждайте себя проверкой санитарных норм, — усмехнулась я. — Единственное, что он мне оставил, это чувство глубокого удовлетворения оттого, что я наконец-то могу дышать.
— Неправда! — взвизгнула она. — Я точно знаю, тут должен быть холодильник!
Я замерла. В моей голове пронеслась картина: балкон, заваленный пустыми банками и сломанным хламом. И Он. Белый гроб посреди моей личной пустыни.
— Холодильник? — переспросила я почти шёпотом.
— Да! — оживилась Марья Степановна. — «Бирюса»! Белый, двухкамерный! Мы его Вите с прошлой квартиры перевозили. Это наша фамильная вещь! Я за ним и приехала. Грузчиков внизу оставила.
Я медленно встала. Драматизм момента накрыл меня с головой. Я указала рукой на застеклённую балконную дверь.
— Это… Вы про ЭТО?
Свекровь, прищурившись, подошла к балкону. Её взору предстал агрегат, видавший ещё Брежнева. Дверца была подвязана бельевой верёвкой, сбоку красовалось ржавое пятно, напоминающее карту Австралии, а внутри, на полке, сиротливо лежала одинокая луковица, пустившая зелёные стрелы.
— Боже мой, — выдохнула она. — Что вы с ним сделали?
— Мы? — я рассмеялась, и этот смех был похож на звон разбитого стекла. — Мы с ним НИЧЕГО не делали! Он сдох ещё в прошлом августе!
— Не смей так говорить о семейной реликвии!
— Реликвия? — я распахнула балконную дверь. В нос ударил запах застоявшейся пыли и старого пластика. — Марья Степановна, вы хоть раз спрашивали, почему он тут стоит?
— Потому что ты, растяпа, новый купила, а этот выбросить пожалела!
— Нет! — рявкнула я, и даже луковица, кажется, вздрогнула. — Он сломался, когда ваш Витенька пытался запихнуть в морозилку трёхлитровую банку самогона! «Для быстрой заморозки», — говорил он. Банка лопнула, компрессор перегорел, а ваш сын, вместо того чтобы вызвать мастера, сказал: «Пусть пока тут постоит, место есть».
Марья Степановна открыла рот, но не смогла произнести ни звука.
— Это место, — продолжила я, чеканя каждое слово, — стало символом нашего брака. Огромный, сломанный, никому не нужный кусок металла, который занимает жизненно важное пространство!
— Ты... Ты просто хочешь его присвоить! — прошептала свекровь, в её глазах блестели слёзы праведного гнева. — Ты назло мне его не отдашь! Думаешь, я не понимаю? Это же классика жанра! «Бывший муж ушёл, оставил только сломанный холодильник, а свекровь приехала за ним из принципа»!
Я открыла дверцу холодильника, она жалобно скрипнула.
— Слушайте сюда, — сказала я интонацией следователя на допросе. — Хотите знать правду? Не за имуществом вы приехали.
— А за чем же? — она гордо вскинула подбородок.
— Вам просто нужно было найти повод, чтобы прийти и посмотреть, как я тут корчусь от боли. Убедиться, что я рыдаю в подушку, вспоминая вашего гениального сыночка! А я, вот беда, чай пью и радуюсь, что не придётся больше чинить этот проклятый хлам!
Свекровь выпрямилась, словно проглотила аршин.
— Значит так, Алевтина. Отдавай холодильник по-хорошему.
— Да забирайте, — я махнула рукой, чувствуя невероятную, пьянящую лёгкость. — Забирайте прямо сейчас. С грузчиками и оркестром. У меня только один вопрос.
— Какой? — процедила она.
— Как вы его повезёте? Он же не работает. Даже дверца не держится.
Марья Степановна на секунду задумалась, но боевой задор не позволил ей отступить.
— Ничего! — отрезала она. — Витя — мужик с руками, он его починит!
Я взяла с подоконника моток скотча и великодушно протянула ей:
— Вот, возьмите. Можете примотать дверцу, чтобы по дороге не выпали остатки моей молодости и эта ценная луковица.
Свекровь выхватила скотч и, пыхтя от злости, начала неумело приматывать дверцу к корпусу, делая это демонстративно громко.
— Вы с сыном два сапога пара! — не выдержала она. — Он с вами намучился!
— Знаете, Марья Степановна, — я усмехнулась, открывая ей дверь в подъезд пошире, чтобы она могла вынести свою «реликвию» вместе с грузчиками, которые уже стояли под дверью, — передайте Вите, что я наконец-то очистила балкон. И жизнь. Может быть, даже цветы теперь посажу.
Пьяные грузчики, пошатываясь под тяжестью скотча, толкнули холодильник к выходу, и тот с душераздирающим железным стоном сдвинулся с места.
Когда дверь лифта с лязгом захлопнулась, отрезав меня от возмущённых криков свекрови, я вернулась на кухню. Налила себе четвёртую кружку чая. На балконе, там, где ещё полчаса назад стоял ржавый монумент моему неудачному замужеству, теперь солнечный луч рисовал на полу золотой прямоугольник.
Только луковица осталась лежать на том месте. Я подняла её. Зелёные стрелы были упругими и свежими. Жизнь, как ни крути, прорастает даже в самой неподходящей таре.