— В субботу папа приезжает, — сказала Наташа и поставила чайник на плиту так, будто точку поставила.
Воскресный обед как раз дополз до компота. Мишка перестал болтать ногами под столом и поднял голову:
— Какой папа? У нас же деда Паша есть.
— Деда Паша — это деда Паша. — Наташа собрала ладонью крошки со скатерти, ссыпала в блюдце, не глядя ни на кого. — А это мой папа. Твой родной дедушка. Дедушка Эдик. Он далеко живёт, а теперь приедет. Как раз на твой день рождения и приедет, всех сразу увидит.
Слово «родной» упало на стол, как нож с полки. Вроде никто не ронял — само.
Тася положила вилку. Положила аккуратно, а прозвучало громко.
— Та-ак, — сказала она тем голосом, каким тридцать лет объявляла в автобусе «передаём за проезд». — Тридцать пять лет глаз не казал, алименты пересохли раньше, чем у тебя молочные зубы выпали, — и здравствуйте вам, едет он. На готовенькое.
— Мама. Не начинай.
— А я не начинаю, Наташа. Я как раз думаю, не закончить ли.
Павел под столом нашёл Тасино колено и легонько прижал: не надо, мол. Не здесь, не при парне. Сам сказал весело, как ни в чём не бывало:
— А чего. Пусть едет человек. Места не пролежит, еды не объест. Мишань, у вас водосток над балконом хлюпает, я ещё с прошлого дождя слышу. Пойдём глянем, пока сухо.
Мишка слез со стула с готовностью — он с дедом хоть в люк полез бы. На балконе Павел для виду подёргал жестяной жёлоб, постучал по кронштейну. Руки делали своё, а в груди скребло. Скребло одно слово, маленькое такое, на четыре буквы. «Папа приезжает». Про другого — папа. А он, выходит, так и есть: деда Паша — это деда Паша.
— Деда, — Мишка дёргал его за рукав, — а мне на день рождения велосипед подарят? Мамка говорит — посмотрим. А «посмотрим» — это «нет», я уже знаю.
— «Посмотрим» — это «посмотрим», — сказал Павел. — Ты, главное, компот допей. Велосипед — он пацанов без компота не возит, у него правило такое.
Мишка засмеялся и побежал допивать. А Павел ещё постоял на балконе, поглядел во двор, где между гаражами и тополями была у них с Мишкой своя дорожка — ровная, без ям, как по заказу. Десять лет парню в субботу. Самое время.
***
Чтобы понять, отчего у немолодого весёлого человека скребёт в груди от одного слова, надо отмотать назад тридцать три года.
Эдуард ушёл от Таси, когда Наташке было пять. Красивый был мужчина, ничего не скажешь: костюм, галстук, причёска волосок к волоску, по снабженческой части работал и говорить умел так, что заслушаешься. Вот и заслушалась одна, в области. Туда и уехал. Первое время слал переводы — на сапоги раз в год хватало, — потом и переводы пересохли, остались от отца три фотографии и Наташкина память, в которой он стоял высокий, нарядный и пах одеколоном.
Тася тогда работала кондуктором на «четвёрке», а Павел на той же «четвёрке» крутил баранку. Он её давно приметил — ещё до всякого Эдуарда, да опоздал тогда, не успел слова сказать, увели. А тут судьба второй круг сделала, как автобус по кольцу. Он смотрел в зеркальце над кабиной, как она работает: безбилетных старух не высаживала, докладывала за них из своего кошелька, копейки эти потом из зарплаты вычитались — а она всё равно докладывала. По этим копейкам он её и выбрал. Не по косе и не по глазам — по копейкам за чужих старух.
Сватался долго, основательно, как мотор перебирал. Тася всё боялась — не за себя, за дочку. А дочка встретила его волчонком. Семь лет ей было, когда он первый раз пришёл к ним с тортом и с дурацкими, как сам потом понимал, гвоздиками. Наташка посмотрела на него из-за материной юбки и сказала одно слово:
— Уходи.
Он не ушёл. Но и не лез. Он вообще понял про неё главное сразу: к этому ребёнку нельзя стучаться, к нему можно только не запирать свою дверь. Чинил их подтекающие краны, перевешивал полки, возил на своей старенькой машине картошку с участка — и не напрашивался. В двенадцать её лет, когда Тася слегла с температурой, он пошёл вместо неё на родительское собрание — так Наташка дома устроила бурю: «Ты мне не отец! Чего ты ходишь?!» Тася ахнула, замахнулась полотенцем, а Павел полотенце перехватил и сказал спокойно:
— Не отец. Это ты, Наташ, верно говоришь. Я — дядя Паша. Дядей Пашей и буду. Дядю-то Пашу пустишь на собрание? У меня почерк хороший, всё запишу.
Фыркнула, ушла, дверью хлопнула. На собрание он всё-таки сходил.
А за четыре года до того собрания был велосипед. Павел его с первой большой шабашки купил — вишнёвый, со звоночком, с белыми ободами. Наташке восемь, во дворе все девчонки уже катались, а она нет: учить некому, мать с утра до ночи на маршруте. Он выкатил велосипед во двор и сказал буднично, как про погоду: «Поехали, что ли. Я держу». Она дичилась, дичилась — а велосипед-то вишнёвый, а звоночек-то блестит. Села. Он бежал сзади, держал за багажник и приговаривал: «Я держу! Крути педали, на меня не оглядывайся! Я держу!» И в какой-то момент отпустил, а она поехала сама, одна, и от счастья, от ветра в ушах закричала на весь двор:
— Пап, смотри! Смотри, я еду!
И тут же осеклась. Затормозила обеими ногами, бросила велосипед в траву и убежала домой. Неделю с Павлом не разговаривала — как будто он у неё это слово украл. Больше оно не повторялось. Никогда. Тридцать два года Павел его помнил — как помнят первый самостоятельный рейс.
Дальше жизнь поехала по расписанию, без особых происшествий. Школа, училище, Наташино замужество. Свадьбу гуляли в ресторане, честь по чести. Тамада, бойкий парень с бабочкой, в разгар вечера крикнул в микрофон:
— А теперь — слово отцу невесты!
Стало тихо. Наташа в белом платье поднялась и сказала ровно, не зло даже, а как справку выдала:
— У меня нет отца.
И села. Тамада засуетился, заиграла музыка, гости загомонили — замяли. Павел посидел ещё минуту для приличия, потом вышел на крыльцо ресторана и долго стоял там, некурящий человек с чужой сигаретой, которую так и не прикурил. Там его Тася и нашла. Встала рядом, взяла под руку, и он ей сказал тогда то, что потом повторял всю жизнь, когда становилось не по себе:
— Ты, Тась, не реви. Я как запаска в багажнике: лежу себе, есть не прошу. А случись чего в дороге — без меня никуда. Невесте виднее, кто у неё есть. А я и так знаю, что у меня есть она.
К слову, на свадьбу эту он полтора года откладывал с каждой получки и с каждой шабашки, а деньги отдал через Тасю — «от нас». Наташа так и думала всю жизнь, что материны.
Потом родился Мишка. Дима, Наташин муж, как на грех был в командировке, на дальнем объекте, не дозвониться. И всю ту ночь под окнами роддома простояла старенькая Павлова машина, а в ней — сам Павел с термосом, хотя его никто не просил. Он первый и увидел Мишку — через стекло, красного, орущего, замотанного. Медсестра в окне показала свёрток и что-то беззвучно прокричала. Павел кивал и улыбался, как дурак, и протирал лобовое стекло рукавом, хотя стекло было чистое.
Мишка, когда подрос, сам к нему прилепился — дети, они не спрашивают, кто кому по документам. «Деда» — и всё тут. Наташа поначалу поправляла: «Это дядя Паша…» — но Мишка был упрямый, в породу. Так и поехало: внук — «деда», дочь — «дядь Паш». В одном доме, за одним столом — на разных языках.
***
В четверг Наташа позвонила:
— Дядь Паш, выручишь? Папа в субботу в одиннадцать приезжает, а Дима только к вечеру с объекта. Встретишь? Я с пирогами завязла, и Мишку одного не бросишь.
— О чём разговор, — сказал Павел. — Встречу. Как я его узнаю-то?
— Я фото скину. Да ты узнаешь, он… заметный.
Узнал сразу, фото не понадобилось. По перрону шёл высокий седой мужчина в светлом пиджаке, с чемоданом на колёсиках, и шёл так, как ходят люди, привыкшие, что их встречают. Остановился, огляделся поверх голов. Павел подошёл:
— Эдуард? Здорово. Я Павел, за тобой. Наташа послала.
— А-а, — Эдуард оглядел его с ног до головы, быстро и привычно, как оценщик. — Муж Таисии. Ну, здравствуй, здравствуй. Это правильно, что послала.
В машине он расположился по-хозяйски, отодвинул сиденье до упора, локоть выставил в окно.
— Шоферишь, значит, — сказал он, оглядев потёртый руль. — Ну, дело. А я, брат, всю жизнь по снабжению. Голова кормила, не руки. Сейчас-то на покое… Слушай, а у Наташи квартира своя? Двушка? Трёшка?
— У них с мужем. Двушка.
— Угу. А муж кем?
— Строит. По мостам он, инженер.
— Это хорошо, что инженер, — одобрил Эдуард, как будто это он Диму выбирал. — А то у меня там, понимаешь, сын ещё есть, от второй жены. Выкормил, выучил — и ни звонка. Жена три года как померла, а он… Ладно, чего я тебе. Ты человек посторонний, тебе это неинтересно.
— Отчего же, — сказал Павел. — Интересно.
— Да чего там интересного. Я, Паша, человек простой: где тепло — там и родина. Всю жизнь так жил, и неплохо, заметь, жил. — Он усмехнулся и побарабанил пальцами по дверце. — К дочери вот еду. Кровь, она своё берёт.
Павел промолчал. Руки его лежали на руле, как учили когда-то в автошколе, — на десять и на два часа. Он держал руль и держал себя — а это, скажу я вам, бывает потруднее руля.
***
В субботу за столом было нарядно и тесно. Мишка сидел именинником во главе, рядом Дима, успевший-таки к обеду, Наташа летала с кухни и обратно, Тася резала пирог и держала лицо, как держат тяжёлую сумку — молча и из последних сил. Эдуард сидел широко и говорил красиво.
— Ну, — он поднял рюмку и встал, и даже как будто стал выше ростом, — за родную кровь! Кровь, она, дорогие мои, не водица: сколько лет пройдёт, сколько дорог — а она своё возьмёт и к дому выведет. За тебя, Митя! Расти большой.
— Я Миша, — сказал Мишка.
— Миша, ну да, Миша. Это я с… неважно. Держи, мужик. — Эдуард через стол протянул конверт. — Купишь себе чего захочешь. Сейчас же так принято — деньгами, да? Чтоб без промаха.
— Спасибо, — вежливо сказал Мишка и положил конверт рядом с тарелкой, не заглянув.
— А это тебе, Натуля. — Эдуард торжественно выставил коробку конфет, перевязанную лентой. — Твои любимые. С орехами. Ты ж с детства орехи любила, помню, за уши не оттащить.
Стало на секунду тихо. Наташа улыбнулась одними губами:
— Спасибо, пап.
— Это ты, Эдик, орехи любил, — ровно сказала Тася, не поднимая глаз от пирога. — У Наташи от них с пяти лет щёки горят. Врач запретил ещё тогда.
— Да? — Эдуард ничуть не смутился, махнул рукой. — Ну, значит, путаю. Годы, склероз. Дима вон съест, он инженер, ему орехи полезные.
И засмеялся первый, и громче всех.
А Павел в это время тихо вышел. Вернулся он не один, а с велосипедом — вишнёвым, со звоночком, с белыми ободами, какие теперь поди ещё найди. Банта у него не нашлось, так он руль обмотал синей изолентой — аккуратно, виток к витку, по-своему даже красиво. Мишка как увидел — задохнулся:
— Деда-а!.. Это мне?!
— Тебе, кому ж ещё. Компот допил? Ну, значит, твой. Пошли во двор, обкатаем, пока гости пирог стерегут.
Во дворе, на той самой дорожке между гаражами и тополями, Павел держал велосипед за багажник и бежал следом, смешно, вразвалку, как бегают пожилые шофёры, и приговаривал своё:
— Я держу! Крути педали, на меня не оглядывайся! Я держу!
Гости смотрели с балкона. Наташа стояла у самых перил, прижав руку к горлу, и смотрела, как сын виляет, выправляется и едет, едет уже сам, а дед всё бежит сзади с растопыренными руками — на всякий случай.
Когда вернулись за стол, раскрасневшиеся оба, Наташа вдруг сказала — тихо, без подготовки, глядя на Эдуарда:
— Пап, а помнишь, как ты меня на велосипеде учил? Мне лет восемь было. Ты сзади держал, за багажник, я ору от страха, а ты: «Я держу, я держу»… Я это, наверно, лучше всего из детства помню.
Эдуард как раз управлялся с куском пирога. Он прожевал, запил, промокнул губы салфеткой и сказал добродушно, безо всякой задней мысли:
— Это не я, Натуль. Я ж в девяносто первом уехал, тебе пять было. Какой велосипед. Это, видать, вот… — он кивнул через стол, — Павел твой. Ну да какая разница, кто держал. Главное — поехала!
И опять засмеялся первый.
Никто его не поддержал. Слышно было только, как Мишка под столом тихонько пробует пальцем новый звоночек. Наташа сидела очень прямо и смотрела на свои руки так, словно первый раз их видела. Самое тёплое, что было у неё от отца, оказалось не отцово.
— Точно, — сказала она наконец совсем тихо. — Какая разница, кто держал.
И вышла на кухню — за чайником, который не кипел.
***
Уехал Эдуард в понедельник, раньше, чем собирался. За завтраком он был задумчив, барабанил пальцами по столу, а потом сказал, глядя в окно:
— Я ведь, Натуль, чего ехал-то. Думал: дочь, внук… осяду рядом, комнатку сниму, буду внука в школу водить. А теперь гляжу — ну куда мне тут. У вас всё своё, налаженное. Да и я там привык: рынок знакомый, поликлиника… Поеду. Дела ещё.
— Конечно, пап, — сказала Наташа. — Дела.
И не стала удерживать. И сама удивилась, как легко не стала.
На станцию его опять вёз Павел — так уж вышло, что некому больше. Эдуард всю дорогу рассуждал, что нынче и поезда не те, и проводницы не те. На перроне, уже взявшись за чемодан, он вдруг обернулся:
— Ты это, Паша… Приглядывай тут. За моими.
— За своими, — сказал Павел. — За своими пригляжу, не сомневайся.
Эдуард секунду смотрел на него, понял не понял — бог его знает. Кивнул и покатил чемодан к вагону. Так стоят и уходят люди, привыкшие, что их провожают.
А вечером на кухне у Таси Наташа долго молчала, гоняя ложкой чаинку, и наконец спросила:
— Мам. Почему ты молчала всю жизнь? Про него. Я ж его… я ж его выдумала себе, как в книжке, а ты хоть бы слово.
— А что слово, — Тася стояла у плиты спиной и складывала полотенце: сложит, встряхнёт и опять складывает. — Отца грязью мазать — по тебе же и мазать, ты ж его половинка. Думаю: вырастет — сама разберётся. Ты вон какая выросла. Значит, правильно молчала. — Она повесила полотенце на крючок и добавила, не оборачиваясь: — Платье тебе на выпускной, помнишь, голубое? Думаешь, я его с кондукторской сумки справила?.. Ладно. Чего уж теперь считаться.
Наташа сидела, а в голове у неё, как кадры из старого фильма, шли картинки, все подряд: аппендицит в четырнадцать лет — и кто-то несёт её, скрюченную, на руках через тёмный двор к машине, и руки пахнут бензином и валидолом; первое сентября — и кто-то стоит за оградой школьного двора, за всеми мамами, с краю, и машет; роддом, глухая ночь — и под окнами до утра жёлтым огоньком горит знакомая машина… Во всех воспоминаниях, в каждом, с краю стоял дядя Паша. Как запаска в багажнике — которую не видно, пока дорога ровная.
***
В среду у гаражей пахло разогретым железом и тополиным пухом. Павел зажал переднее колесо вишнёвого велосипеда в самодельный станок и неторопливо тянул спицы — Мишка уже успел навернуться с бордюра, восьмёрку поймал, чемпион. Колесо крутилось, ключик тихо щёлкал.
Наташа пришла пешком, без звонка. Постояла в воротах гаража, где он её не видел, потом сказала:
— Я окрошки принесла. В банке. Холодная ещё.
— О, — сказал Павел, не оборачиваясь, — это по-нашему. Поставь в тенёк, я с колесом добью.
Она не поставила в тенёк. Она подошла, села рядом на перевёрнутый ящик, как в детстве садилась поодаль, когда он чинил, — посмотреть и сделать вид, что не смотрит. Помолчали. Колесо крутилось, щёлкал ключик.
— Подержать? — спросила она.
— Подержи, — сказал он и подвинулся.
Она взялась за обод обеими руками, и так они сидели — он тянул спицы, она держала, и тень от тополя ходила по бетонному полу туда-сюда.
— Пап, — сказала она вдруг, ровно посреди этой тишины, просто и буднично, как соль за столом просят. — Ты в субботу-то к нам придёшь? Мишка с великом теперь не слезает, надо ж кому-то держать.
Ключик звякнул о бетон. Павел нагнулся, поднял его, зачем-то подул на него, протёр о штанину. Потом ответил — голосом ровным, только севшим на полтона, как мотор на подъёме:
— Приду. Куда ж я денусь.
И они ещё посидели над колесом, и никто ничего больше не говорил, потому что не всякую гайку надо дотягивать до скрипа.
— Жалко только, сколько лет зря… — начала Наташа и не договорила. — Слышь, дядь Па… — и осеклась на полуслове, и махнула рукой, и засмеялась сквозь мокрое: — Вот же. Тридцать три года привыкала, теперь обратно переучиваться.
— А ты не жалей, — Павел крутанул колесо, и оно пошло ровно, без единого виляния, как по струнке. — Дорога длинная вышла, это да. Зато, видишь, доехали. Я ж говорил: я держу.