Любовь, уважаемый читатель, штука сама по себе хорошая, спору нет. Только при дворе она устроена как-то по-особенному. Там, прямо скажем, любят не просто так, а с расчётом. И вот вам один такой случай.
Жила при государе Александре Павловиче одна такая дама. Звали её Мария Антоновна. По рождению княжна, из фамилии Четвертинских. И была эта дама, говорят, красоты совершенно необыкновенной.
Красота такая, что современники прямо терялись, с кем её и сравнить. С кем только не сравнивали: и с Помпадур, и с Монтеспан. А был при дворе сардинский посланник, граф де Местр, тот рассудил по-своему. Он сказал, что она похожа на Лавальер. Только эта, будто бы прибавил, не хромает и в монастырь после не уйдёт. В общем, спорили люди серьёзно.
Замуж Марию Антоновну выдали рано. За богатого вельможу, Дмитрия Львовича Нарышкина. Партия, прямо скажем, блестящая. Жених знатен, при дворе, при больших деньгах. Чего бы, кажется, ещё и желать?
Но тут на красавицу обратил внимание сам государь. Человек, между прочим, тоже не последний. Император всероссийский. И с этого, уважаемый читатель, всё и завертелось.
Роман вышел долгий — лет, говорят, пятнадцать. И что особенно любопытно: никто его особенно и не скрывал. Ни она, ни государь. Весь Петербург, что называется, был в курсе.
Жили на широкую ногу. Дом — полная чаша. Балы да приёмы. Музыка по вечерам. Съезжался весь город. Сам государь до того к этому дому пристрастился, что прозвали его на римский манер — Капуя. Это, надо пояснить, такое место у древних римлян, где целое войско от хорошей жизни совсем разнежилось и обабилось.
А что же, спросите вы, супруг? Дмитрий Львович? А супруг, уважаемый читатель, держался превосходно. То есть никак. Он не замечал. Дети в доме рождались, носили его фамилию, а он будто и не при чём! Пушкин потом и припечатал такого мужа в «Онегине» двумя словами: «рогоносец величавый», а свет сразу понял, про кого. В свете же его и вовсе произвели в магистры — был, дескать, такой негласный орден рогоносцев, и Дмитрий Львович по нему проходил за главного.
И вот тут начинается самое, прямо скажем, поучительное.
Государь Дмитрия Львовича не то что не обижал — напротив, жаловал. В феврале месяце 1804 года произвёл его в обер-егермейстеры. Это, изволите видеть, придворный чин по охотничьей части. Главный, стало быть, по оленям и прочему рогатому зверю.
А будто бы отпустил государь при этом случае и шутку. Был, говорят, в тот день в добром расположении. За точность, впрочем, не поручусь: молва людская.
— Раз уж я ему рога приставил, пущай теперь и оленями заведует, — сказал государь.
Олени, изволите понимать, тоже при рогах. Шутка, прямо скажем, не из великих. Но из августейших уст сходит. Двор посмеялся. Чин он принял и смолчал.
А Мария Антоновна между тем держалась так, что иной позавидует смелости. Рассказывают, на одном балу в том же году подошла она к самой императрице. К законной, стало быть, супруге государя. И преспокойно объявила, что находится в положении. Императрица, женщина деликатная, после жаловалась в письме матери: я, мол, и сама бы прекрасно догадалась, от кого. Каково!
А там, надо сказать, и сама Мария Антоновна государю не больно-то хранила верность. Заводила, по слухам, романы с придворными кавалерами. Открыто, без особого стеснения. Расчёт, выходит, шёл по всем направлениям сразу.
Чем же, спросите, дело кончилось? А кончилось оно, уважаемый читатель, по денежной части. Широкое барское житьё — оно ведь не бесплатное. Дмитрий Львович состояние своё на этих балах и приёмах помаленьку и проел. До того дошло, что под старость от всего прежнего богатства осталось немного. И распоряжалась тем, что осталось, супруга.
И вышло вот что. Бывший магистр ордена, обер-егермейстер, главный по оленям получал теперь содержание из рук жены. На расход из собственного, заметьте, бывшего состояния, но по её милости.
А впрочем, и в наши дни, уважаемый читатель, бывают похожие случаи. Только без оленей и без императоров. А приглядеться — точь-в-точь.
Служил у нас в одной конторе такой Григорий Иваныч. Человек, прямо скажем, нетвёрдого характера. Особыми талантами не блистал. Однако ходил в начальниках. Заместителем по общим вопросам.
Должность эта, надо пояснить, такая, что и объяснить мудрено. Ведал Григорий Иваныч, согласно штатному расписанию, скрепками, стульями и графином в приёмной. Зато при кабинете. И при служебной машине с водителем.
А отчего такая, спросите, милость? А оттого, уважаемый читатель, что супруга Григория Иваныча была, как бы это сказать поделикатнее, в большой дружбе с самим директором. И вся контора про эту дружбу отлично знала. Все, кроме как будто бы одного Григория Иваныча. Тот ходил по коридору важно, папка под мышкой, и ничего вокруг не замечал.
И вот сменился директор. Дружба, само собой, остыла. А Григория Иваныча тихонько попросили из кабинета. Машину отобрали. Кабинет освободили. Скрепки и те поубавили. Сидит теперь, говорят, на полставки. И всё так же ничего не понимает.
Так что любовь при больших людях, уважаемый читатель, занятие доходное. Кому досталась близость, тому и чин, и казённая машина. Только доходу этому, как видно, всегда положен срок.
Был обер-егермейстер при оленях — стал старик на жениных хлебах. Был заместитель по общим вопросам — стал на полставки при скрепках. Декорации, конечно, разные. А расчёт во все века один.