Первое, что я помню из детства, это запах духов, еле ощутимый. Не маминых. Мамины я не помню вообще.
Пахло детским мылом, чуть духами и чем-то печёным. Так пахла баба Оля, когда брала меня на руки и прижимала к себе. Её кофта колола мне щёку, а я всё равно утыкался носом и не хотел отпускать. Мне было три года.
Маму я видел каждый день. Она проходила мимо, цокая каблуками по мраморному полу, и оставляла за собой шлейф чего-то сладкого, тяжёлого, взрослого. Иногда останавливалась, наклонялась, целовала меня в макушку. Губы были холодные. Потом уходила, и дом снова становился тихим, пока не приезжал отец.
Отца я любил. Это нужно сказать сразу, потому что потом будет сложнее.
Снежана Игоревна Корнеева победила на городском конкурсе красоты в 1994 году. Ей было двадцать лет, и на сцену она вышла в белом платье, которое сама сшила из двух старых занавесок. Это потом уже она рассказывала журналистам красивую историю про портниху, которая создала наряд специально для неё. А тогда, в девяносто четвёртом, денег не было ни у кого.
Владимир Сергеевич Астахов сидел в первом ряду. Ему было тридцать. Чёрный пиджак, золотая цепь толщиной в палец, стрижка короткая, и взгляд такой, от которого люди в зале старались не оборачиваться. Рядом с ним сидели двое. Лёха Кривой и Стас Монгол. Оба в кожаных куртках, оба с бритыми затылками.
Отец потом рассказывал мне эту историю как сказку. Каждый раз немного по-другому.
«Вижу, сын, выходит она. Белое платье, волосы до пояса, глаза такие, будто из другого мира. И я поворачиваюсь к Лёхе и говорю: вот эта будет моя жена. А Лёха мне: Вован, ты чего, у неё небось парень есть. А я говорю: какая разница?»
Какая разница. Это вообще была его любимая фраза. Какая разница, сколько стоит. Какая разница, что говорят. Какая разница, кто стоит за дверью.
Он подошёл к ней после конкурса. Она получила корону, букет белых роз и конверт с деньгами. Стояла за сценой, прижимала букет к груди и не знала, куда идти. Подруга, с которой она приехала, уже уехала с каким-то парнем. Телефона не было. Такси вызвать не на что.
И тут появился он.
«Я вас подвезу.»
Она посмотрела на него. Потом на чёрный «мерседес» у входа. Потом снова на него.
«А вы кто?»
«Я тот, кто вас подвезёт.»
Она села в машину. Через три месяца они поженились. Через год родился я.
Дом, в котором я вырос, стоял на окраине города, за высоким кирпичным забором. Два этажа, гараж на три машины, сад с яблонями. Отец купил его у какого-то бизнесмена, который срочно уезжал из страны. Срочно. Я потом понял, что значило это слово в те годы.
В доме было много комнат, но жизнь происходила только в трёх. Кухня, где баба Оля готовила мне кашу и котлеты. Гостиная, где отец принимал своих людей. И моя комната на втором этаже, с окном во двор.
Мамина комната тоже была. Большая, с зеркалом во всю стену и гардеробной, куда я однажды забрёл и заблудился среди шуб. Норковых, песцовых, каких-то ещё. Я тогда не знал названий. Просто сидел на полу среди мехов и ждал, пока кто-нибудь меня найдёт.
Нашла баба Оля. Как всегда.
«Господи, Данилка, ты чего тут сидишь? Я весь дом обыскала!»
Она подхватила меня на руки. Мне было пять, но она поднимала меня легко, хотя ей было уже за семьдесят. Маленькая, сухонькая, с морщинистыми руками и глазами цвета выцветшего неба.
Ольга Васильевна Перова. Бывшая учительница начальных классов. Муж умер в восьмидесятых. Сын погиб в девяносто втором, в какой-то непонятной автомобильной аварии, которая, скорее всего, была не аварией. Внуки уехали с невесткой в Германию и писали раз в год открытку на Новый год.
Отец нашёл её через знакомых. Ему нужна была няня для ребёнка, потому что Снежана сразу дала понять: менять подгузники и вставать по ночам она не собирается. Она вышла замуж за красивую жизнь, и ребёнок в эту красивую жизнь вписывался только как факт. Есть сын. Наследник. Точка.
Отец не спорил. Он вообще с ней редко спорил. Проще было купить новую шубу.
«Вован, я видела в журнале такое колье...»
«Покажи фото, завтра будет.»
И завтра было. Всегда.
Баба Оля переехала к нам, когда мне исполнился месяц. Она жила в маленькой комнате на первом этаже, рядом с кухней. Отец предлагал ей комнату побольше, на втором этаже. Она отказалась.
«Мне много не надо, Владимир Сергеевич. Кровать, стол, стул. И чтобы Данилку слышно было, если заплачет.»
Она слышала всегда. Даже когда я не плакал, а просто ворочался, она уже стояла у моей кроватки. Рука на лбу. Тёплая, шершавая.
«Спи, маленький. Баба Оля здесь.»
Я засыпал моментально. Под её голос, под запах лаванды, под тихое бормотание каких-то старых песен, которых я потом не смог найти. Может, она их сама придумывала.
Она учила меня всему. Буквам, цифрам, тому, как завязывать шнурки. Тому, что нельзя брать чужое, даже если тебе очень хочется. Тому, что «спасибо» и «пожалуйста» это не просто слова, а что-то большее. Она читала мне книжки каждый вечер. Не детские сказки про принцесс, а Чехова, Паустовского, Пришвина. Я половину не понимал, но мне нравился её голос.
«Баба Оля, а почему мама со мной не читает?»
Она замолчала. Посмотрела на меня долго, погладила по голове.
«Мама занята, Данилка. У неё свои дела.»
«А какие дела?»
«Взрослые.»
Я кивнул. Взрослые дела. Это когда целый день красишь ресницы, разговариваешь по телефону и уезжаешь в город на новой машине. Я уже тогда всё понимал. Просто не знал, как это назвать.
Отец возвращался домой поздно. Иногда за полночь. Я слышал, как хлопает дверь внизу, как гудит мотор его «мерседеса» во дворе, как он что-то говорит охраннику. Потом тяжёлые шаги по лестнице. Потом дверь моей комнаты открывалась.
Он всегда заходил. Даже если я спал.
Садился на край кровати, клал руку мне на плечо. Пахло от него табаком, одеколоном и ещё чем-то незнакомым, что я тогда не мог определить. Потом понял. Порохом.
«Спишь, пацан?»
Я притворялся спящим. Не потому что боялся. Просто мне нравилось чувствовать его руку на своём плече и знать, что он рядом.
Он сидел минуту, две. Потом вставал и уходил. А я открывал глаза и смотрел в потолок.
По выходным он был другим. Совсем другим. Он брал меня на руки, сажал на плечи, и мы шли в сад. Он показывал мне, как растут яблоки. Как правильно держать лопату. Как чистить рыбу, которую он привозил с рыбалки.
«Вот смотри, сын. Нож держишь крепко, но не давишь. Чувствуешь? Лезвие само идёт.»
Мне было шесть. Я стоял на табуретке рядом с ним и пытался повторить. Рыба скользила, нож не слушался, чешуя летела во все стороны. Отец смеялся. Громко, раскатисто, так что стёкла дрожали.
«Ничего, научишься. Главное, руку набить.»
Баба Оля стояла в дверях и качала головой.
«Владимир Сергеевич, он же порежется!»
«Не порежется. Мой сын.»
И я не порезался. Ни разу.
Братва отца. Это отдельная история.
Они приезжали к нам часто. Чёрные машины выстраивались вдоль забора, как на параде. Лёха Кривой, Стас Монгол, Гриша Седой, Витя Хромой, Кирилл по кличке Доктор, потому что до всего этого он отучился два курса в медицинском.
Они не сюсюкались со мной. Вообще.
Когда мне было четыре, Лёха Кривой присел передо мной на корточки, посмотрел в глаза и сказал:
«Слушай сюда, Данила. Ты мужик или нет?»
«Мужик,» ответил я, хотя едва выговаривал букву «р».
«Тогда не реви. Мужики не ревут. Понял?»
«Понял.»
«Молодец. Держи.»
Он протянул мне шоколадку. Я взял и не ревел до вечера, хотя разбил коленку об ступеньку.
Стас Монгол учил меня подтягиваться на турнике, который отец поставил во дворе. Мне было семь, и я не мог подтянуться.
«Хватайся крепче. Руки шире. Тяни. Тяни! Ещё! Давай, Данила, ты же не тряпка!»
Я тянул. Руки дрожали, пальцы соскальзывали, перекладина была ледяная. Но я подтянулся. Один раз. Стас хлопнул меня по спине так, что я чуть не упал.
«Вот! Мужик растёт!»
Гриша Седой разговаривал со мной про книжки. Он единственный из всей братвы читал. Носил с собой потрёпанный томик Джека Лондона и цитировал «Мартина Идена» к месту и не к месту.
«Данила, вот послушай. Человек должен бороться. Всегда. Даже когда кажется, что всё кончено. Особенно тогда.»
Мне было восемь. Я кивал и не очень понимал, о чём он. Но запомнил.
Первый раз отец взял меня с собой на «дело», когда мне было девять.
Баба Оля была против. Я слышал, как они спорили на кухне. Она говорила тихо, но жёстко, как умела только она.
«Владимир Сергеевич, вы с ума сошли. Ребёнку девять лет.»
«Он должен видеть, как устроен мир.»
«Какой мир? Тот, в котором стреляют?»
«Тот, в котором он будет жить. Я не вечный, Ольга Васильевна. Он должен быть готов.»
Тишина. Потом её голос, совсем тихий:
«Вы его погубите.»
«Нет. Я его закалю.»
Он посадил меня на заднее сиденье «мерседеса». Рядом сел Стас Монгол. Впереди, за рулём, Лёха Кривой. Отец сел на переднее пассажирское.
Мы ехали за город. Было темно. Фары выхватывали из темноты деревья, столбы, обочину. Стас молчал, жевал жвачку. Лёха крутил руль и что-то насвистывал.
Отец обернулся ко мне.
«Данила. Слушай внимательно. Сейчас будет разговор. Ты сидишь в машине. Не выходишь. Что бы ни случилось. Понял?»
«Понял, пап.»
«Повтори.»
«Сижу в машине. Не выхожу.»
«Молодец.»
Мы остановились у какого-то склада. Ворота из гофрированного металла, одна лампочка над входом, жёлтый свет падал на мокрый асфальт. Стояли ещё две машины. Из одной вышли трое. Я не видел их лиц, только силуэты.
Отец вышел. Стас вышел. Лёха остался за рулём. Мотор работал.
«Лёха, а что будет?» спросил я.
Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида.
«Разговор будет, Данила. Просто разговор.»
Но это был не просто разговор.
Я видел через лобовое стекло, как отец подошёл к тем троим. Как они стояли друг напротив друга. Как отец говорил что-то, а один из них, самый высокий, мотал головой. Потом голоса стали громче. Я не слышал слов, но слышал тон. Злой, рваный, как лай.
И тут высокий толкнул отца в грудь.
Всё произошло за секунду. Стас шагнул вперёд и ударил высокого в челюсть. Тот упал. Двое других рванулись, но Стас уже достал пистолет. Чёрный, тяжёлый. Я видел, как он поднял руку.
Выстрел. Громкий, сухой, как хлопок. Но не хлопок. Я знал, что это не хлопок. Даже в девять лет знал.
Один из них схватился за плечо и упал на колени. Кричал. Визжал, если точнее. Звук, от которого у меня свело живот.
Отец стоял спокойно. Поправил пиджак. Наклонился к высокому, который лежал на асфальте, и сказал что-то тихо. Так тихо, что даже крик раненого не мог заглушить эту тишину.
Высокий кивнул. Быстро, много раз. Как болванчик.
Отец выпрямился, повернулся и пошёл к машине. Стас за ним. Они сели, хлопнули двери. Лёха дал газ.
В машине пахло порохом. Сладковатый, тошнотворный запах, от которого першило в горле.
Отец обернулся ко мне.
«Ты в порядке?»
Я кивнул. Руки тряслись, но я кивнул.
«Молодец. Ты сидел в машине, как я сказал. Хорошо.»
Он протянул руку и потрепал меня по голове. Рука была тёплая и абсолютно спокойная.
В ту ночь я не спал. Лежал в кровати и смотрел в потолок. Баба Оля пришла в три часа ночи. Она всегда чувствовала.
Села на край кровати. Не спрашивала ничего. Просто взяла мою руку и держала. Я заплакал. Тихо, без звука, как она меня учила: если плачешь, не стыдись, но не делай из этого спектакль.
«Баба Оля, они стреляли.»
«Я знаю, Данилка.»
«А папа... папа не стрелял.»
«Он не стрелял. Но он был там. И ты был там. И этого достаточно.»
Она гладила мою руку и говорила тихо, размеренно, как будто читала молитву.
«Ты не должен быть таким, Данилка. Запомни. Ты достоин быть успешным, а не стать бандитом. Это разные вещи. Совсем разные.»
«А папа бандит?»
Пауза. Длинная.
«Папа... сложный человек. Он тебя любит. Но его путь это не твой путь. Понимаешь?»
Я не понимал. Мне было девять. Но я запомнил каждое слово.
Второй раз был хуже.
Мне было десять. Отец взял меня на встречу с каким-то Артуром, которого все называли Артур Борода. Я не знал, зачем. Отец сказал: «Прокатимся, сын. Мороженое купим.»
Мороженое мы не купили.
Встреча была в ресторане на окраине. Закрытый зал, тяжёлые шторы, запах жареного мяса и сигаретного дыма. Меня посадили за отдельный столик в углу. Дали колу и тарелку картошки фри.
За длинным столом сидели человек десять. Отец во главе. Напротив него толстый мужик с чёрной бородой, в красной рубашке, с перстнями на каждом пальце. Артур Борода.
Они разговаривали. Сначала спокойно. Про какие-то точки, территории, проценты. Я не понимал и не слушал. Ковырял картошку и думал про то, что завтра в школе контрольная по математике и баба Оля обещала помочь с задачками.
Потом Артур ударил кулаком по столу.
«Ты меня за лоха держишь, Астахов?!»
Всё замолчало. Даже музыка, кажется, замолчала, хотя играла из динамиков и не могла замолчать.
Отец не пошевелился.
«Артур. Сядь. И говори нормально.»
«Я нормально говорю! Ты забрал Южный рынок, хотя мы договаривались!»
«Мы не договаривались. Ты сам отдал. Или забыл?»
«Я не отдавал! Твои шакалы пришли и...»
Отец поднял руку. Один жест. Ладонь вверх. И Артур замолчал. Как будто кто-то нажал кнопку.
«Артур. Мой сын здесь. Следи за языком.»
Артур посмотрел на меня. Я сидел с вилкой в руке и смотрел на него. Он отвёл взгляд первым.
«Ладно. Давай по-нормальному.»
Они говорили ещё час. Потом пожали руки. Артур ушёл. Отец подошёл ко мне, сел рядом.
«Доел картошку?»
«Да.»
«Поехали домой.»
В машине он молчал. Потом сказал:
«Данила. То, что ты видел сегодня, это бизнес. Грязный, но бизнес. Я хочу, чтобы ты это понимал.»
«Пап, а почему он на тебя кричал?»
«Потому что думал, что может. Но не может. Никто не может.»
Он сказал это без гордости. Как факт. Небо синее, вода мокрая, никто не кричит на Владимира Астахова.
Только жизнь устроена иначе. На тебя могут не кричать. Но могут выстрелить.
Мать. Нужно рассказать про мать.
Снежана. Красивое имя для красивой женщины. Высокая, стройная, волосы светлые, длинные, глаза серо-голубые. Она выглядела как модель из журнала, и в каком-то смысле именно моделью и была. Моделью красивой жизни.
Каждое утро начиналось одинаково. Она спускалась к завтраку в шёлковом халате, с уложенными волосами и накрашенными губами. Садилась за стол, пила кофе, листала журнал. На меня смотрела мельком.
«Даня, ты позавтракал?»
«Да, мам.»
«Хорошо.»
Всё. Весь наш утренний диалог. Каждый день. Годами.
Иногда она брала меня с собой в город. В торговый центр. Но не для того, чтобы провести время со мной, а потому что баба Оля уехала к врачу или по своим делам, а оставлять десятилетнего ребёнка одного дома она считала неприличным. Не опасным. Неприличным. Разница огромная.
В торговом центре она ходила по магазинам, а я сидел на лавочке у фонтана. Час, два, три. Она выходила с пакетами, говорила: «Пойдём», и мы ехали домой.
Однажды я спросил:
«Мам, а ты меня любишь?»
Она засмеялась. Лёгким таким, звенящим смехом.
«Конечно люблю, Даня. Ты мой сын. Что за вопросы?»
И тут же отвернулась к зеркалу, поправляя серёжку. Бриллиантовую. Отец подарил на годовщину.
Я стоял и смотрел на её отражение. Красивая женщина поправляет красивую серёжку. А рядом стоит мальчик, которому нужна не серёжка. Ему нужно, чтобы его обняли. Просто обняли. Без шёлкового халата, без бриллиантов, без запаха дорогих духов.
Но я пошёл к бабе Оле. Потому что она обнимала всегда.
Отец купил бабе Оле квартиру. Двушку на Лесной улице, в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома. Я узнал об этом случайно, когда мне было восемь.
Услышал разговор на кухне. Отец и баба Оля.
«Ольга Васильевна, ключи на столе. Квартира оформлена на вас. Двушка, третий этаж, ремонт сделан.»
«Владимир Сергеевич, я не могу принять...»
«Можете. И примете. Вы для моего сына сделали больше, чем кто-либо. Это меньшее, что я могу.»
Тишина. Потом её голос, дрожащий:
«Спасибо.»
«Не за что. Живите там, когда вам нужен отдых. Но Данилку не бросайте.»
«Никогда.»
Она сказала это так, как говорят клятву. И сдержала.
Тот день. Мне нужно рассказать про тот день.
Мне было десять лет и четыре месяца. Октябрь. Дождь. Баба Оля забрала меня из школы, мы пришли домой, она разогрела суп. Я делал уроки за кухонным столом, она сидела рядом и вязала шарф. Синий, для меня.
Отец уехал утром. Сказал: «Буду поздно.» Мать уехала ещё раньше, куда-то с подругой.
К вечеру никто не приехал. Ни отец, ни мать. Баба Оля звонила отцу. Телефон не отвечал. Звонила матери. Тоже тишина.
«Баба Оля, а где папа?»
«На работе, Данилка. Задерживается.»
Но я видел её лицо. Она боялась. Губы сжаты, руки теребят край фартука. Она боялась, и я это чувствовал.
В одиннадцать вечера позвонили в дверь. Не отец. Охранник, Серёга, который обычно дежурил у ворот.
«Ольга Васильевна. Можно вас на минуту?»
Они вышли в коридор. Я подкрался к двери и слушал.
«Владимира Сергеевича... его нет больше. Стреляли. На Складской улице.»
Тишина. Абсолютная. Такая, от которой звенит в ушах.
Потом голос бабы Оли:
«Как?»
«Засада. Артуровские. Ждали у склада. Четыре машины. Лёха Кривой тоже... Стас в больнице, тяжёлый.»
«А Снежана? Где Снежана?»
Молчание.
«Серёжа. Где мать ребёнка?»
«Не знаю, Ольга Васильевна. Телефон выключен. Дома её нет. Подруга говорит, что они расстались днём и Снежана поехала куда-то одна.»
Я стоял за дверью и не дышал. Ноги стали ватными. Руки холодными. В животе как будто положили камень, тяжёлый и ледяной.
Папу убили.
Эти два слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Папу убили. Папу убили. Папу убили.
Баба Оля вошла в кухню. Увидела меня. Поняла, что я всё слышал.
Она не стала врать. Не стала говорить «всё будет хорошо» или «не волнуйся». Она села на пол, прямо на холодную плитку, обхватила меня и прижала к себе.
«Данилка. Я с тобой. Слышишь? Я с тобой.»
Я плакал. Громко, навзрыд, так, что болело горло и текли сопли. Первый раз в жизни я плакал так громко. Она держала меня и плакала вместе со мной.
Мы сидели на полу кухни, на холодной плитке, и ревели вдвоём. Десятилетний мальчик и семидесятишестилетняя женщина, которая потеряла уже второго мужчину, ставшего ей родным.
Потом была милиция. Много милиции. Люди в форме, люди в штатском, люди с папками, люди с вопросами. Они приходили каждый день. Спрашивали меня, спрашивали бабу Олю, осматривали дом, забирали какие-то бумаги из отцовского кабинета.
Я узнал подробности позже. Гораздо позже. Артур Борода решил, что договор с отцом его не устраивает. Подготовил засаду на Складской улице, куда отец ехал на встречу с поставщиком. Четыре машины, восемь стволов. Лёху Кривого убили на месте. Стас Монгол получил три пули, но выжил. Еле выжил. Отец получил пулю в грудь и две в живот.
Гриша Седой в тот день не поехал. У него болел зуб, и он остался дома. Когда узнал, приехал к нам. Сел на крыльце, закурил и просидел так до утра. Не сказал ни слова.
А мать...
Мать объявилась через три дня. Но не дома. Она позвонила бабе Оле.
«Ольга Васильевна, это Снежана. Как Даня?»
«Снежана, вы где?! Ваш муж убит! Ваш сын...»
«Я знаю. Я всё знаю. Послушайте... я не вернусь.»
«Что?!»
«Я не вернусь. У меня... всё сложно. Я уезжаю. Далеко. За Даней присмотрите, ладно?»
Баба Оля потом рассказывала мне этот разговор, когда я стал старше. Говорила, что у неё в тот момент потемнело в глазах. Что она хотела кричать в трубку, хотела сказать этой женщине всё, что думает. Но не стала. Потому что я стоял рядом.
«Снежана. У вас есть сын. Десятилетний мальчик, у которого убили отца. Вы его мать.»
«Я знаю. Но я не могу. Поймите... я просто не могу. Там опасно, могут прийти за мной, за всеми нами. Я уезжаю с Костей, он поможет, он...»
«С каким Костей?»
Пауза.
«Это неважно. Деньги... Вовины деньги, что были в сейфе... я их забрала. Мне нужно. На первое время. Потом я всё верну.»
Она забрала деньги из сейфа. Наличные, которые отец держал дома. Драгоценности. Документы на две машины, которые она продала через каких-то людей за бесценок. И уехала.
С Костей. Каким-то Костей.
Мне было десять лет. Мой отец лежал в морге. А мать уехала с хахалем, забрав всё, что смогла унести.
Баба Оля повесила трубку и посмотрела на меня.
«Данилка. Мы с тобой справимся. Слышишь?»
Я кивнул.
Что ещё я мог сделать?
Опеку оформила Ольга Васильевна Перова, семидесяти шести лет, пенсионерка, бывшая учительница начальных классов. Суд долго сомневался. Возраст, здоровье, материальное положение. Но других кандидатов не было. Родственники отца не объявились, а может, их и не было. Родственники матери... бабушка по маминой линии жила в деревне под Саратовом и на суд не приехала. Сказала по телефону: «Я старая, мне не до ребёнка.»
Так мы переехали в двушку на Лесной улице. Третий этаж, два маленьких окна в кухне, балкон, заставленный банками с вареньем. Из большого дома с мраморными полами в квартиру, где обои в цветочек и скрипучий паркет.
Мне было всё равно. Правда.
Потому что баба Оля была рядом. А больше мне ничего не было нужно.
Мы жили скромно. Её пенсия и пособие на ребёнка. На еду хватало. На одежду тоже, если покупать на рынке, а не в магазине. На остальное не хватало, но остального было не так уж много.
Она готовила мне каждый день. Суп с фрикадельками, картошку с котлетами, блинчики по воскресеньям. Стирала мои рубашки руками, потому что стиральная машинка сломалась, а на новую денег не было. Ходила на родительские собрания. Проверяла домашние задания.
Она делала всё то, что должна была делать мать. Но не делала.
Я не был ангелом. Далеко не был.
Шебутной, это мягко сказано. Я дрался в школе. Часто. За слово, за взгляд, за то, что кто-то назвал меня «бандитским сыном». А называли часто. Город маленький, все всё знали.
«Эй, Астахов! Твой папашка бандит, его и грохнули как бандита!»
Первый раз я разбил нос Пашке Воронову в пятом классе. Просто ударил, не думая. Он упал, кровь хлынула из носа на белую рубашку, учительница закричала. Меня вызвали к директору.
Баба Оля пришла в школу. Маленькая, в своём бежевом пальто, с сумочкой, в которой лежал носовой платок и кошелёк с мелочью. Рядом с директором она казалась ещё меньше. Но говорила так, что директор замолчал.
«Сергей Петрович. Ребёнок потерял отца. Его мать бросила. Он живёт с бабушкой-пенсионеркой. А ваши ученики дразнят его тем, что его отца убили. Может, вы с этого начнёте, а не с вызова к директору?»
Директор открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
«Ольга Васильевна, я понимаю ситуацию, но драки...»
«Драки прекратятся, когда прекратятся оскорбления. Данила, извинись перед Сергеем Петровичем за нарушение дисциплины.»
«Извините,» пробормотал я.
«А теперь пойдём домой. И поговорим.»
Мы шли домой по улице, мимо тополей с облетевшими листьями, мимо ларьков с мороженым, мимо голубятни на углу. Она держала меня за руку. Крепко.
«Данилка. Я понимаю, почему ты дерёшься. Но кулаками ты ничего не докажешь. Только покажешь, что ты такой же, как те, кто убил твоего отца.»
Я вырвал руку.
«Я не такой!»
«Тогда докажи. Не кулаками. Головой. Учись, работай, стань кем-то. Чтобы они все смотрели на тебя снизу вверх. Не потому что боятся. А потому что уважают.»
Она остановилась. Повернула меня к себе за плечи.
«Ты достоин быть успешным, Данилка. А не стать бандитом. Запомни.»
Опять эти слова. Те самые.
И я запомнил.
Но запомнить и следовать это разные вещи. Я продолжал влипать в истории. В седьмом классе связался с компанией пацанов со двора, которые таскали пиво из ларька. Меня поймали. Баба Оля пришла в отделение милиции, забрала меня и не сказала ни слова. Всю дорогу домой молчала.
Дома села за стол. Положила руки на скатерть. Посмотрела на меня.
«Данила. Садись.»
Я сел напротив.
«Ты знаешь, что сегодня ночью я не спала?»
«Нет.»
«Я не спала, потому что думала про тебя. Про то, кем ты станешь. Мне семьдесят девять лет, Данила. Я могу не дожить до того дня, когда ты повзрослеешь. Но я хочу знать, что ты будешь в порядке. Что я не зря...»
Она не договорила. Отвернулась. Но я видел, как дрогнули её плечи.
Я встал, подошёл к ней и обнял. Неловко, по-мальчишечьи, ткнувшись лицом ей в плечо.
«Баба Оля. Прости. Я больше не буду.»
«Обещаешь?»
«Обещаю.»
И сдержал. Почти. Были ещё пару историй, но мелких. Ничего серьёзного. Я стал лучше учиться. Не потому что вдруг полюбил уроки. А потому что не хотел видеть, как дрожат её плечи.
Восемнадцать лет мне исполнилось в апреле. Весна, лужи, грязь, первые листья на тополях. Баба Оля испекла торт. Кривой, с подгоревшей корочкой и надписью «С днём рожденья, Данилка» из белого крема. Буква «д» расплылась, «я» съехала вбок.
Лучший торт в моей жизни.
Она вручила мне конверт.
«Это от твоего отца.»
Я открыл. Внутри листок бумаги с реквизитами банковского счёта. И записка, написанная отцовским почерком, крупным, размашистым:
«Данила. Это на будущее. Не трать на ерунду. Пап.»
На счету лежала сумма, от которой у меня подкосились ноги. Отец положил деньги давно, ещё когда мне было два или три года. Доверительное управление, проценты, капитализация. За пятнадцать лет сумма выросла.
Я мог купить квартиру. И ещё оставалось.
«Баба Оля, ты знала?»
«Знала. Он мне сказал тогда, давно ещё. На всякий случай, говорит. Чтобы пацан не пропал.»
На всякий случай. Он знал. Чувствовал, что может не дожить. И подстелил соломки.
Я купил однушку. Недалеко от бабы Оли, через два дома. Сделал ремонт, поставил мебель. Остаток положил на учёбу. Поступил в институт на инженерный факультет. Не юридический, не экономический, а именно инженерный. Потому что хотел делать что-то руками. Строить, создавать, а не считать чужие деньги и не писать бумажки.
Баба Оля гордилась. Я видел, как она рассказывала соседкам на лавочке:
«Мой Данилка в институт поступил! На бюджет! Инженером будет!»
На бюджет я не поступил, если честно. Платное отделение. Но она об этом не знала, и я не стал её расстраивать.
Она умерла через два года после моего восемнадцатилетия. Тихо, во сне, в своей квартирке на Лесной улице. Ей было восемьдесят два.
Я пришёл утром, как обычно, с пакетом продуктов. Ключом открыл дверь. На кухне было тихо. Чайник стоял на плите, холодный. В комнате шторы задёрнуты.
Она лежала на кровати, на спине, руки поверх одеяла. Лицо спокойное. Никакой боли, никакого страха. Будто просто уснула и решила не просыпаться.
Я сел рядом на стул. Взял её руку. Холодная, но ещё мягкая.
«Баба Оля.»
Тишина. Только часы тикают на стене. Круглые, с кукушкой, которая давно сломалась и не кукует.
«Баба Оля, ты чего?»
Голос сломался на последнем слове. Я знал. Конечно, знал. Но не мог принять. Не хотел.
Я просидел с ней полчаса, прежде чем позвонил в скорую. Держал её руку и говорил. Говорил всё, что не успел сказать. Что она лучший человек, которого я знал. Что она заменила мне всех. Что без неё я бы пропал, сгинул, стал бы таким же, как те, кто убил моего отца. Или хуже.
«Я обещаю, баба Оля. Я не буду как отец. Я вырасту достойным. Ты слышишь? Я обещаю.»
Она не слышала. Но мне казалось, что рука стала чуть теплее.
На похоронах было мало людей. Соседки с лавочки, бывшая коллега из школы, участковый врач, который приходил к ней раз в месяц. И я.
Гриша Седой пришёл. Постаревший, с палочкой, с седой бородой. Постоял у могилы, положил цветы.
«Хорошая женщина была, Данила. Настоящая.»
«Да.»
«Твой отец знал, что делал, когда её нашёл.»
«Да.»
Мы постояли молча. Потом он ушёл. А я остался.
Она оставила мне квартиру. Ту самую двушку, которую купил ей мой отец. В завещании, написанном от руки, кривыми буквами: «Квартиру на Лесной ул. оставляю Даниле Владимировичу Астахову, моему внуку.»
Моему внуку. Она написала «внуку». Хотя по крови я ей никто. Совсем никто.
Но по всему остальному, по любви, по заботе, по бессонным ночам, по разговорам на кухне, по её шершавым рукам на моём лбу, я был её внуком больше, чем кто-либо.
Через год появилась мать.
Я сидел на лекции по сопромату, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер.
«Алло?»
«Даня? Это мама.»
Я вышел из аудитории. Встал у окна в коридоре. За окном шёл дождь, ноябрьский, серый, бесконечный.
«Мама.»
«Даня, я вернулась. Я в городе. Можем встретиться?»
Голос другой. Не тот звонкий, уверенный голос красавицы с конкурса красоты. Хриплый, уставший. Голос женщины, которая промотала всё и вернулась, потому что больше некуда.
«Зачем?»
«Даня, я же твоя мать. Я хочу поговорить. Я столько лет...»
«Одиннадцать.»
«Что?»
«Одиннадцать лет. Ты уехала одиннадцать лет назад. Мне было десять. Папу убили, а ты забрала деньги из сейфа и уехала с каким-то Костей. Мне было десять лет.»
Молчание в трубке. Я слышал её дыхание. Тяжёлое.
«Даня, я могу объяснить...»
«Не нужно. Где встретимся?»
Мы встретились в кафе у вокзала. Дешёвое, с пластиковыми столами и запахом подгоревшего масла. Она сидела в углу, когда я вошёл.
Я узнал её не сразу.
Постарела. Конечно, постарела, ей было уже за сорок. Но не так, как стареют обычные женщины. Не морщинками у глаз, не сединой в волосах. Она постарела как-то рывком, будто жизнь наступила на неё каблуком и раздавила. Худая, жилистая, волосы крашеные, неровно, тёмные корни видны. Под глазами круги. Руки в пятнах, то ли от солнца, то ли от нервов.
Но глаза те же. Серо-голубые. Красивые. Даже сейчас.
«Даня!»
Она встала, хотела обнять. Я отступил на шаг.
«Садись.»
Она села. Руки положила на стол. Пальцы дрожали.
«Даня, ты так вырос... Ты стал... ты похож на отца.»
«Я не похож на отца.»
«Нет, я имею в виду внешне. Широкие плечи, взгляд такой...»
«Мама. Зачем ты вернулась?»
Она замолчала. Посмотрела в окно. Потом обратно на меня.
«Даня, у меня ничего нет. Костя... Костя оказался мерзавцем. Мы жили в Черногории, потом в Турции, потом... неважно. Он забрал всё. Деньги, документы. Я еле вернулась. Заняла у знакомых на билет.»
«Поэтическая справедливость,» подумал я, но не сказал.
«Даня, я знаю, что отец оставил тебе деньги. На счёте. Я не прошу много. Просто помоги мне на первое время. Квартиру снять, на еду. Я работу найду, обещаю. Просто пока...»
«Стоп.»
Она замолчала.
Я смотрел на неё. На эту женщину, которая родила меня и ни разу не была мне матерью. Которая целовала меня в макушку холодными губами и уходила примерять шубы. Которая не прочитала мне ни одной книжки. Которая не знала, какие предметы мне нравятся в школе. Которая не знала, что я боюсь темноты. Что я люблю блинчики с яблоками. Что у меня есть шрам на правом колене от падения с велосипеда, когда мне было семь.
Она не знала ничего.
А баба Оля знала всё.
«Мама. Ты уехала, когда я был ребёнком. Ты забрала деньги, которые были нужны для жизни. Ты не позвонила ни разу за одиннадцать лет. Ни разу. Ни на день рождения, ни на Новый год, ни когда я заканчивал школу. Никогда.»
«Даня, я боялась...»
«Чего? Чего ты боялась? Набрать номер? Отправить открытку? Сказать: сын, я жива, я думаю о тебе? Ты даже этого не сделала.»
«Мне было стыдно...»
«Стыдно. Тебе было стыдно. А мне было десять лет, и я остался один. Меня воспитала чужая женщина. Чужая! Семидесятишестилетняя бабушка, которая получала пенсию и кормила меня на свои копейки. Она водила меня в школу. Она сидела с моими уроками. Она приходила ко мне ночью, когда мне снились кошмары про выстрелы. Она!»
Я не кричал. Говорил тихо. Но каждое слово было как удар. Я видел, как она вздрагивает.
«А ты... ты была красивым приложением. К отцу, к его деньгам, к его машинам. А когда его не стало, ты нашла следующего. И уехала. Бросила десятилетнего ребёнка.»
«Даня, прости меня...»
«Нет.»
Она подняла глаза. Мокрые.
«Нет?»
«Нет. Я не могу тебя простить. Не сейчас. Может, когда-нибудь. Но не сейчас. И деньги я тебе не дам.»
«Даня...»
«Не потому что жалко. А потому что это деньги отца. Он положил их для моего будущего. Не для того, чтобы ты снова промотала их с очередным Костей.»
Я встал.
«Устройся на работу. Сними комнату. Живи. Но не за мой счёт. Ты не заслужила.»
Я развернулся и пошёл к двери. Она что-то сказала вслед, но я не расслышал. Или не захотел.
Я шёл по мокрому тротуару и чувствовал, как внутри всё горит. Злость, обида, боль. Всё, что копилось одиннадцать лет, выплеснулось в этом разговоре, и теперь я был пустой, как банка из-под варенья на бабы Олином балконе.
Я дошёл до кладбища. Сел на скамейку у бабушкиной могилы. Серый гранит, золотые буквы: «Перова Ольга Васильевна. 1924–2004. Любимая бабушка.»
Любимая бабушка. Я сам выбирал эту надпись.
«Баба Оля. Она вернулась. Мама вернулась. Я её не простил. Ты бы, наверное, сказала, что нужно простить. Что злость разъедает. Что обида не помогает. Ты бы так сказала, да?»
Ветер качнул ветку берёзы над оградкой. Капли упали мне на руку.
«Но я не могу. Пока не могу. Может, потом.»
Я сидел там до темноты. Потом встал и пошёл домой.
Институт я закончил с красным дипломом. Не потому что был гением. А потому что работал как проклятый. Каждый вечер, каждые выходные, каждые каникулы. Когда однокурсники пили пиво в общаге, я сидел в библиотеке. Когда они ездили на море, я проходил практику на заводе.
После выпуска устроился на промышленное предприятие. Рядовым инженером. Зарплата маленькая, кабинет общий, стол в углу. Но мне было всё равно. Я пришёл работать, а не сидеть.
Через год стал старшим инженером. Ещё через два начальником участка. Через пять замом директора.
Я не лез по головам. Не подсиживал. Не интриговал. Просто делал свою работу лучше, чем кто-либо. Приходил первым, уходил последним. Знал каждый станок, каждый болт, каждого рабочего по имени.
Когда прежний директор ушёл на пенсию, совет директоров выбрал меня. Мне было тридцать два года.
Данила Владимирович Астахов. Директор промышленного предприятия. Сын бандита, которого воспитала няня.
Я сидел в своём кабинете, в кожаном кресле, за большим столом, и смотрел на фотографию, которая стояла на полке. Баба Оля. Чёрно-белая. Она сидит на лавочке у подъезда, в своём бежевом пальто, и улыбается. Фотографию сделал я, когда мне было четырнадцать, на старый плёночный фотоаппарат, который нашёл на антресолях.
«Ну вот, баба Оля. Я стал директором. Не бандитом. Директором. Делом заслужил. Как ты говорила.»
Фотография молчала. Но мне казалось, что улыбка стала чуть шире.
Мать я видел ещё раз. Через несколько лет после того разговора в кафе.
Случайно. На улице. Она шла по тротуару, в потёртом пуховике, с пакетом из магазина. Я ехал на машине, остановился на светофоре. И увидел её.
Она не видела меня. Шла, ссутулившись, глядя под ноги.
Я смотрел на неё через стекло. Красавица с конкурса красоты. Снежана. Белое платье из занавесок. Бриллиантовые серёжки. Норковые шубы. Путешествия, машины, рестораны.
Теперь потёртый пуховик и пакет из «Пятёрочки».
Светофор переключился. Я поехал дальше.
Не остановился. Не посигналил. Не вышел.
Жестоко? Может быть. Я не идеальный человек. Никогда не был. Баба Оля знала это лучше всех. Она знала мои недостатки, мою злость, мою упрямство, мою обиду, которая сидит так глубоко, что её не вытащить.
Но она любила меня таким. Со всем этим.
И я стараюсь быть достойным этой любви. Каждый день.
Стас Монгол выжил после тех пуль. Вышел из больницы, ходил с палочкой, потом без. Завязал. Открыл автомастерскую на окраине города. Я иногда заезжаю к нему.
«Данила, ты совсем большой стал. Вован бы гордился.»
«Думаешь?»
«Знаю. Ты не в бандиты пошёл. Ты дело делаешь. Он этого хотел, на самом деле. Для тебя хотел. Для себя не смог, а для тебя хотел.»
Он закурил, прищурился на солнце.
«А нянечка твоя, Ольга Васильевна, святая женщина была. Я помню, как она на кухне стояла, когда мы все приезжали. Маленькая, в фартуке. Смотрела на нас с нашими пушками и цепями. И молчала. Но так смотрела, что хотелось спрятаться.»
Он засмеялся. Хриплым, прокуренным смехом.
«Она одна из всех нас была нормальная. Единственная.»
Я кивнул.
Артура Бороду посадили через три года после убийства отца. Не за убийство. За что-то другое, экономическое. Сел на двенадцать лет. Вышел и уехал куда-то на юг. Мне рассказал Гриша Седой, который следил за этим по привычке.
«Данила, он на свободе. Ты хочешь что-то...»
«Нет. Ничего.»
«Точно?»
«Точно, Григорий Алексеевич. Мне не нужна месть. Мне нужна жизнь.»
Он посмотрел на меня долго. Кивнул.
«Ольга Васильевна хорошо тебя воспитала.»
«Да.»
Я Женился на Елене прекрасной... нам было по 25.
Это я так ее называю, познакомились в институте, она из детского дома, родители погибли. В детском доме она прожила 2,5 года, но она поняла всю суть того места. Она красавица, но не пустая, как была моя мать. Она хорошая жена, заботливая мать, сейчас в декрете. У нас родился третий сын.
Я прихожу домой с работы, меня встречают дети, жена.
Я обнимаю сыновей, целую жену. Беру на руки маленького.
Все свое свободное время я отдаю им. Купили хорошую дачу, часто там бываем, играем с мальчишками в футбол, катаемся на горках. С женой занимаемся огородом, она любит цветы.
Такое простое обычное счастье, простые заботы.
Без разборок, бессмысленного богатства, вечной движухи и материнского холода.
Данила Владимирович Астахов. Директор. Не бандит. Не сын бандита. Не брошенный ребёнок.
Человек, которого воспитала чужая бабушка. Которая оказалась роднее всех родных.
И я буду достоин. Каждый день. До последнего.
Для неё.
