Жизнь шла обычно, в прочем как и всегда, в СССР любили расписание
В 6-7 утра — подъём, утренний радио. Как правило с утра включали гимн
В 8:00 — на работу, в школу, в детский сад.
В 18:00 — домой, ужин, телевизор, чтение газет и романов, дети делали уроки на завтра.
Выходные: поездка на дачу, правда от поры года зависит но все же.
Стабильностью, признак мастерства, и тут вдруг перестройка. Сначала было все как и раньше все считали что это очередной партийный лозунг вроде пятилетки качества или ускорения научно-технического прогресса. Но это явление как вы поняли, изменило нас на до и после.
Здесь важно отметить одну деталь. Люди в первый момент не испугались — а скорее наоборот, выдохнули, так как обещали перемены, разговоры о том, что можно и нужно по-другому.
И да они были правы все стало по другому... Правда не в ту сторону в на которую рассчитывали но по-другому.
Пустые полки
Утром полки магазинов были практически пустыми, к вечеру — пустыми совсем.
Продавщица как правило пожимала плечами: Завоза не было. Хотя ей может даже и легче, ведь она на окладе, нет товаров не её трудности.
Парадокс перестроечного периода заключался в том, что страна производила колоссальное количество всего. Заводы работали, комбайны жали, фермы доили, фабрики производили продукцию. Вроде на бумагах хватало всего и всем, а в реальности — талоны на еду, или скорее даже на ингредиенты, талоны на сахар, талоны на масло, талоны на водку, на мыло и стиральный порошок.
Куда уходило произведённое? Вопрос, на который тогда мало кто мог ответить честно.
Но что удивительно, холодильник в нормальной семье был полон. Магазины пустые — а на столе всё есть. Как такое возможно?
Очень просто. Существовала параллельная экономика, негласная, неофициальная, державшаяся на одном священном глаголе — достать. Не купить — достать. Через тётку из рыбного, через знакомого мясника, через одноклассницу, работавшую в столе заказов, через соседа, у которого зять на базе. Другими словами продукты брали по блату.
И не стоит забывать про самое главное очередь. Всегда очередь. Везде очередь, на все очередь.
Очередь была ужасной в ней ругались, мирились, обменивались рецептами, узнавали последние новости, даже находили себе пару порой.
При этом порою люди в конце очереди, становились и даже не знали за чем они стоят, во первых могли разобрать, во вторых партия товара могла быть совсем скудной, а раз уж стоят в очереди то что то купить то нужно.
Что касаемо развлечений, то можно было сходить в кино до развала, а после зачем идти в кино когда есть— видеосалон, причем в подвале, где стояли ряды стульев, советский телевизор и видео магнитофон с кассетами. За рубль с человека показывали то, чего советский кинопрокат не мог показать никогда: кунг-фу с Брюсом Ли, ужасы с пластиковыми монстрами, эротику разной степени откровенности и боевики с накачанным человеком, расстреливающим из пулемёта целые армии. Подростки прогуливали уроки, отдавали последние карманные сбережения и выходили на свет божий с ошалевшими глазами. После такого вернуться к программе кинотеатров было лишено смысла.
В подвалах, в полуразрушенных зданиях бывших столовых, в арендованных у домоуправления каморках вдруг стали открываться кафе с непривычными названиями. Вывески были разными. Суть одна: внутри — скатерти, свечи, музыка из колонок, официант, улыбающийся посетителю, — так как в государственном общепите не улыбались никогда правда цены в этих заведениях были другими. Не три копейки за стакан газировки и не сорок восемь за обед в заводской столовой. Тут можно было оставить месячную зарплату за один вечер.
25 декабря в восемь часов вечера по московскому времени на экранах появился человек с родимым пятном на лбу — тот самый, с которого всё начиналось. Он говорил недолго. Голос его был ровным, но в нём слышалось то, чего раньше никогда не было: усталость. Он сказал, что слагает полномочия. Над Кремлём в этот момент спускали красный флаг с серпом и молотом, поднятый там в сорок пятом. На его место подняли другой — трёхцветный, который большинство населения видело раньше только в учебниках истории.
И никакой катастрофы в эту минуту не случилось. Не было грохота, не было обвала, не было плача. Люди в обычных квартирах досматривали новогодние приготовления. На кухнях резали оливье. В магазинах, где уже почти ничего не было, стояли последние очереди уходящего года. Снег падал на Москву, на Ленинград, на Минск, на Тбилиси. И под этим снегом тихо, без объявления заканчивалась целая эпоха.
Если возвращаться к тому самому телевизионному выступлению, с которого всё начиналось, — это была речь нового генсека в апреле восемьдесят пятого. В той самой речи страна впервые услышала слово, изменившее всё. Тогда оно прозвучало как обещание, а обернулось прощанием.
Страны больше нет, а пожелтевшие фотографии в семейных альбомах есть.