Байка-небайка
Сергей Арутюнов специально для @wargonzoya
Кто в молодости любил ментов? Да никто, чёрт побери! Разве что в кино — там они благородные, с грустными глазами. А в жизни… Менты, они разные бывали.
Майор Виктор К. — тот был из сталинско‑бериевской закваски. Выдержанный, как старый коньяк. После хрущёвского антикультового доклада не рассыпался в прах, не побежал каяться — нет, остался на посту. И даже как‑то ловко подстроился под новые веяния, будто так и надо. Главный милиционер Нового Афона, а потом и всей столицы Абхазии. Ходил в кожаном реглане чекистского типа — тот ещё шик! — и шляпе «борсалино», словно из голливудского нуара. Пистолета при себе не держал — зачем? Его имя само по себе было оружием. Достаточно было кому‑то бросить: «Атас, дядя Витя идёт!» — и всё вокруг менялось моментально. Даже некурящие вытягивались по стойке смирно.
Он не был деспотом. Нет, нет и ещё раз нет! Он был законом. Олицетворением местного советского порядка. Уважал дисциплину до дрожи, а вот приблатнённых терпеть не мог. Блатной шансон и феню на дух не переносил — морщился, будто лимон целиком проглотил. Имел привычку незаметно пробраться в ресторан, пристроиться у входа и молча наблюдать. Так, исподволь, словно кот у мышиной норы.
А Абхазия в те приснопамятные времена… Ох, что это была за сказка! Курортники со всей страны валили валом — не только из‑за дивной природой и пляжей, где песок шептал под ногами, а море переливалось всеми оттенками лазури. Нет, ещё и из‑за кухни — пикантной, кавказско‑черноморской, такой, что слюнки текли на расстоянии километра.
Вино и сопутствующие напитки — в любое время суток, по цене и качеству — загляденье. Особенно славились сухумские рестораны. На их фоне сочинский общепит выглядел как забегаловка для заблудившихся туристов. В столице их хватало:
«Амза» — на сухумской горе, откуда весь город как на ладони;
«Диоскурия» — прямо на остатках древней крепости, будто сама история подливала гостям вина;
«Амра» — с пирсом, уходящим в море, словно мост в другую реальность;
да ещё один — в горном ущелье, где в любую жару царили прохлада и уютный полумрак.
***
Сюда приезжали знатно выпить‑закусить, погулять, отдохнуть, отвести душу. Сибирские отпускники -нефтяники с пухлыми лопатниками, пышные перманентные блондинки в поисках приключений и наживы— все стремились на эти островки сухумского парадиза.
А вокруг — разухабистые мелодии местных кабацких оркестров, будто саундтрек к древнеримскому гедонизму. Цены, кстати, при облегчённой там диктатуре пролетариата выглядели вполне демократично. Так, пустяки, мелочь, капля в море удовольствия.
Профессия ресторанного музыканта, или, как говорили в те годы, «кабацкого лабуха» — она всегда была в почёте. Не важно, какая власть, какой режим. «Священник, доктор и музыкант всегда в законе» — одна из самых ходовых поговорок. Ну и, конечно, бессмертное: «Не стреляйте в пианиста, он играет как умеет».
Репертуар лабухов — строго идеологически выдержанный. Абхазские песни вроде «Ауардын», грузинские — «Сулико», эстрадные русские, армянские, греческие… Всё понятное, близкое, родное. А вот блатные — «Мурка», «Гоп‑стоп» и прочие — под строгим запретом.
Контролировало процесс грозное БОМ — бюро оркестровых музыкантов. Стражники идейной правильности приходили на проверку с объёмистыми портфелями, а уходили слегка пошатываясь, но с кладью, где, оберегаемые закуской и снедью, звякали бутылки с разнообразными напитками.
***
Лабух Лёсик — тот вообще история отдельная. С детства сильно заикался. Мамин знакомый логопед посоветовал ему петь словами и предложениями — мол, пройдёт. И что вы думаете? От закомплексованного заики тот допелся до кабацкого солиста. И получалось у него, надо признать, очень даже недурно. Популярность, шальные деньги, поклонницы — жизнь, казалось, удалась.
Но вот в тот злополучный день откинулся один из антагонистов майора в кожаном плаще. Ну, понятное дело, закатил пир горой. Вино, шампанское, коньяки — трёхзвёздочный, пятизвёздочный армянский, коллекционный. Оркестр изнемогал на сцене, на музыкантов сыпались смятые трёшки, пятирублёвки, червонцы, а то и сотенные. В зале усердно виртуозили в танце «Шалахо», «Семь сорок», извивались в модной тогда «Ламбаде»…
Майор, как обычно, молча пристроился у входа на кухню.
— Бублики, горячий бублики! — надрывались певец, гитаристы и клавишники.
— Это уже разврат какой‑то, — подумалось милиционеру Виктору К. Ему стало невыносимо душно.
Когда подвыпивший Лёсик затянул есенинскую лирику про материнский шушун и живую ещё старушку, Виктор К. пока стерпел. Но когда пошёл чёс про кабацкую драку и финский нож под сердце — терпение его взорвалось.— Прекратить! — сорвался он. — Хватит! Всех посажу на пятнадцать суток, и тебя, Лёсик, и твоего Есенина тоже!
Прошло время. Лёсик и остальные получили своё от майора. Есенин остался на воле.
Таких кабаков в Сухуме больше нет. Только кое‑где в глазах мелькают осколки былого — развалины популярных заведений. Вместо них — глобально европеизированные рекламные вывески, будто кто‑то взял и стёр целую эпоху ластиком.
Лёсик же глубоко запил и опять сильно заикается. Петь стало некому.
***
Для справки:
Сухумские рестораны были не только местом, где можно вкусно поесть и выпить, но и целой субкультурой со своей атмосферой и, конечно же, сленгом. Музыканты, игравшие в этих заведениях, создали свой особый язык, понятный «своим»:
«Лабух». Пожалуй, самое распространённое и известное слово для обозначения музыканта, играющего в ресторанах, на свадьбах и похоронах. Да и вообще любого музыканта. Может произноситься и с оттенком пренебрежения, и с гордостью.
Происхождение его точно не установлено, но наиболее распространенная версия — от глагола «лабать», то есть играть. А может, глагол произошёл от существительного... Если кто-то в оркестре начинал играть не вовремя, слишком громко и тянул одеяло на себя, худрук мог и прикрикнуть: «Хорош лабать!»
Чувак. Вроде бы тоже лабух, но свой в доску. Друг, сотрудник, коллега-музыкант — это всё чуваки.
Кочумать. Ещё один важнейший профессиональный термин, означающий прекращение в процессе лабания, перерыв и передышку. Порой кочумать — лучшее, что можно сделать, и не только на сцене, но и в жизни... Отсюда призыв «Кочумай!» — требование остановить игру.
Киксануть. Но не все справлялись одинаково хорошо! Для ошибок и промашек существовали разные термины. Киксом называли неверно взятую ноту. Словечком «лажа» могли обозначать и фальшивую игру, и вообще любую ситуацию, в которой что-то пошло не так. Полная лажа — крайняя степень упадка и уныния.
Башли, лавэ, лаванда, капуста. Это, конечно же, деньги, заработок. Зачастую это был основной мотив работы музыканта в ресторане. Слово «капуста» было распространено и в других сферах, но в мире ресторанной музыки оно имело особый вес. А от башлей появился и глагол «башлять», то бишь платить
Барать. Многозначный термин, заменявший, главным образом, глаголы, связанные с самыми приземлёнными аспектами любви. Но не только. Забарать — достать и надоесть.
Кирять. После работы (особенно на банкете) можно расслабиться. Падкие на алкоголь могли и кирнуть. Это словечко прочно вошло в лексикон, причём не только музыкантский. От него же происходят и «кир» (непосредственно спиртосодержащая продукция), и «накиряться» (перебрать), и «кирной» (пьяный).
Сергей Арутюнов специально для @wargonzoya