В стародавние времена, когда звёзды были ближе к земле, деревья кронами упирались в небеса, реки границами слыли, а боги рядом с людьми обитали, жила в Заповедном лесу на краю мира Жар-птица.
Ярче солнца ясного пылало ее оперенье, а сердце билось в такт с миром. Каждое утро взлетала она в небеса и пением своим приветствовала светило.
У всех, кто слышал её песнь, открывалось сердце для счастья, любви и радости.
День за днем, год за годом облетала она землю, принося благоденствие и процветание в каждый уголок. Но однажды случилась беда. Налетел на её дом, на вершине вечной берёзы, Ворон чёрный, да погубил мужа любимого. От горя забыла себя птица-счастья. Бросилась на ворога и, всю силу свою собрав, испепелила его. Да поздно… Не вернуть сокола ясного…
Затянула кручина беспросветная туманом весь лес волшебный, скрыла от мира живого. Сплела Жар-птица клетку черную, да сама себя в ней затворила. И дверцы-то открыты, а не выйдешь. Погас свет её, опустились крылья паутиной–тоской стреножены. Не ест, ни пьет, смерть Марушку ждет. Ждет да ждет, а та не идет. Не спешит ей никто на помощь.
А по всему миру началось неладное. Вроде и солнце светит, и земля родит, и лес грибов – ягод полон, и свадьбы играются, и детки нарождаются, да только не так всё. Словно не хватает чего…
Все чаще ссорились соседи, всё больше жаловались, да ныли люди. Тут-то и вспомнили они о птице счастья, что радость, да надежду несла им ежедень. И спохватились, что давно не видал ее никто. Собрались на вече решать, что делать.
– Вот ведь делать вам нечего! От дел оторвали, сюда пригнали. Мало ли куда эту курицу занесло! Нагуляется, да вернется, – вещала Маркуня, дочка кузнецовая. Самая завидная невеста в виже.
– Что ты такое говоришь?! – вскинулась Алёнка, чуть в косы длинные подружке заклятой не вцепившись, – Знать беда великая случилась с нашей сладкоголосой, коли не слышны её песни. Коли не несёт она нам тепла своего.
– Да неча сказками голову забивать. Верно доча говорит! – басил в поддержку дочери папаша кузнец. – Придурь это – по птице, да пусть бы и злато-огненной, счастье свое сверять. Всё в руках наших. Коли ты труда не чураешься, да предков чтишь, то и будет тебе счастие. А коли ты, тля хандрыжная, то и никакое чудо не поможет.
– Ты, Метагор, не спеши, – увещевал его староста, косясь на возбужденный народ вокруг. – Испокон веков в Птицу верили, звали да ждали. А тут такие слова нечестивые! Вон уже и ссоры пошли, неравён час земля родить перестанет, али вороги нагрянут. Нельзя нам без неё никак. Потому решать надобно кто пойдёт в Заповедный лес, да узнает чаво стряслось.
Замолчал народ, как воды в рот набравши. Стоят, пихаются, да друг друга исподтишка подначивают. Никому на край земли тащиться не хочется. Выступил тогда вперед Иванушка, сиротский сын.
– Я схожу. Все вызнаю и верну нам наше счастье заплутавшее.
Выдохнула облегченно толпа сельчан и расходится начала. А Аленушка к Ивану бросилась, обняла крепко – крепко, за руку схватила.
– Я с тобой!
– Ещё чего удумала! На край света за парнем мотаться! А ну, живо домой! – осерчала матушка Аленкина. Схватила дочь за другую руку и в избу потащила. Тащит, оглядывается, да бранится. – Неча пялиться на неё, охальник! Ишь, вцепился! Сначала обженись, а потом хватай!
— А вот и женюсь! — крикнул вслед Иванушка. — Вот птицу верну и свадьбу справим!
– Штаны себе сперва справь! – зло сплюнула Матрёна, утаскивая упирающуюся дочь.
– Тёща… – успокоительно похлопал его по плечу Староста. – Успокоится. Примет. Ты главное вернись. Пойдем, котомку тебе соберу в дорогу.
На том и порешив, пошли к деревне. К полудню уже шагал Иван по дороге меж полей, держа путь в лес Заповедный.
Долго ли блуждал, коротко ли — то неведомо. Давно закончились места с детства привычные. Были на пути и леса незнакомые, и болота зыбучие, и степи колючие. Многожды раз всходило и садилось солнышко. А Иван все шел и шел. Но вот, в одно серое утро вывела его дорога на опушку укрытого туманом леса. Захочешь, да не поверишь, что это и есть Заповедный лес. Не таким его сказки описывали. Но коли дорога туда ведет, шагай, Ваня, не спорь.
Туман под ногами клубится, тропинка из-под ног уходит, да в кусты колючие завести норовит. Словно мутным дымом белесым деревья затянуты, да нет-нет выскочит из молочной мути то ветка кривучая, то корень хлесткий. Каждый шаг – испытание. Каждый звук – предупреждение. Но не испугался Иванушка, не повернул назад.
Вышел на поляну, а там — старая берёза посреди выжженной поляны стоит. А на ней клетка чёрная высоко висит, да покачивается. А ветра-то нет.
Присмотрелся Иван, а внутри узилища того птица сидит. Серая, невзрачная, словно не перьями, а кожей обтянуты крылья. Сразу и не поймешь кто это? Голову и не видать. Под крыло спрятала. И такая безнадёга вокруг туманом белесым разливается, что хоть на край земли беги. С ног сшибает. А воздух горький – вдыхать больно.
— Жар-птица, ты ли это?! Что ж приключилось-то с тобой, матушка? – молчит птица. Испугался Иван. Как бы беды не случилось. Лежит птица, не шелохнется. Только клетка туда-сюда качается мерно.
— Птица-радость, отзовись! — снова позвал он. — Я Иван. От людей пришел, узнать, что приключилось с тобой. Птичка-а-а-а!
– Не ори, – еле слышно просипела-проскрежетала птица. Приподняла голову. Мутный глаз один приоткрыла на гостя взглянула равнодушно и вновь спряталась.
– Эй-ей! Что ж ты! Спускайся – поговорим.
– Уходи, – проскрипело из-под облысевшего крыла.
– Как это уходи?! Я ж только пришел, – простодушно выдал гость незваный. – Соскучились мы по песням твоим, пташечка, да по блеску твоему над миром. Хотим сызнова к нам зазвать.
– Незачем. Нечего мне больше вам дать. Своё счастье я не уберегла. Не петь, не гореть мне теперь. Да и жить незачем. Уходи…
– Вот те, здрасте! Я, птичка, издалека шел. Подустал. Позволь хоть отдохнуть в лесу твоём Заповедном.
Ничего не ответила хозяйка крылатая, только крылом раздраженно дернула, да снова замерла в горе своём. А Иванушка углядел среди пепла пень небольшой, да к нему направился. Отряхнул от сажи все вокруг и уселся. Полюбовался травой молодой из-под пепла пробивающейся. Достал из котомки краюху хлеба, соль, да кувшин с водой родниковой. Отломил половину и принялся есть, да нахваливать.
– Эх, хорош хлебушек! И сытно, и вкусно, и сил придаёт. Отведай, матушка Жар-птица, угощения моего. Не побрезгуй, – и вторую половину каравая птице протягивает. А та и не смотрит даже. Всё в клетке туда-сюда качается.
Задумался Иван. Как же ей помочь? Вон ведь как плохо сердешной. Эдак она себя совсем уморит. А как же люди жить без надежды, да радости станут?
Разложил на платочке поближе к дереву хлеб, да на свой пенек возвернулся. Воды напился и заговорил.
Рассказал про деревню свою, про кузнеца и Старейшину, про Алёнку. Про то, как они с ней в детстве бегали на речку рассвет встречать и мечтали увидеть Жар-птицу хоть одним глазком. Потому что верили, что того, кто увидит ее полет на рассвете, ждёт счастье. И они видели! А теперь что ж выходит…
Рассказал о том, что люди, не слыша её песен стали злыми, склочными и скупыми. Перестали видеть красоту мира и чувствовать его любовь. И про то, как он спешил ей на помощь, а солнышко путь ему указывало.
Птица молчала. Слушала. Клетка перестала раскачиваться. И маленькая искра блеснула в хрустальной слезе.
— А ты знаешь, что ты счастливая?! — вдруг сказал Иван, встал с пенька и подошел к дереву. Подобрав платок с краюхой хлеба, сунул его за пазуху и полез наверх.
– Кто? Я?! – каркающий смех стал ему ответом. Несчастная даже распрямилась и захлопала крыльями.
– Ты! – как можно увереннее подтвердил Иван. Он все ближе подбирался к ветке с клеткой.
– Глупец! – разъярилась птица. Она кричала, хлопала крыльями, изливая свою боль. – Я несла счастье, когда была счастлива. Я любила и была любима! Но никто не смог спасти моего счастья!.. И я не смогла. Так зачем мне теперь жить?! – тихо закончила она, словно на этот крик ушли последние силы.
Иван поудобнее устроился на ветке и достал хлеб.
– А затем, что надо! Давай, клювик открывай и хлебушек кушай.
– Ты что, дурак? – она была страшна в этот миг. Исхудалое серое тело без оперенья, раздутый живот, скрюченные лапы и запавшие глаза, в которых на секунду мелькнуло что-то живое.
– Ну, есть такое мнение… Но это не точно, – подмигнул Иван и, пользуясь ее удивлением, закинул в клюв духмяный кусочек хлеба.
Она проглотила даже не заметив. Закружилась голова. Когда она ела в последний раз? Не помнила. Не сопротивляясь, доела краюху до конца. Живот возмущенно забурчал, требуя продолжения. Потянуло в сон. Клета снова начала мерно раскачиваться, усыпляя страдалицу.
– А счастливая ты потому, – сбил сонливое настроение Иван, – что летать умеешь. Свободу чуешь всем телом. Я вот всегда мечтал уметь летать. Даже с овина прыгал!..
– Вниз головой? – ехидно уточнила Жар-птица и ойкнула. Иван, не церемонясь забрался в клетку и разминал ей крылья.
– Да не-е… Но полететь все одно не полетел! А так бы встать на крыло, да над лесом пройтись, на облаках покататься. А не суждено…
— Глупости, — проскрипела Жар-птица, отнимая свои крылья у самозванного лекаря. — Летать — не счастье. Это всё равно что землю топтать, только повыше.
— Легко тебе говорить. Ты и землю топчешь и летать можешь. Тебе меня не понять, — поддел Иван. – А у меня, может быть мечта!
Птица впритык посмотрела на него.
— В былые времена, я бы легко исполнила твое желание… А теперь ничего не могу…
— А чем времена хуже настали? Оглянись вокруг. То же солнце светит, тот же лес вокруг, и ты все также можешь делать людей счастливыми… Туман только мешает, так пару махов крыльями и нету его…
– Не хочу, – снова набычилась птица и попыталась свернуться в клубочек на дне клетки. Но Иван не дал. Схватил ее на руки и выпрыгнул из клетки. – А-а-а-а!
– А-а-а-а! – вторил ей крик Ивана. Лишь у самой земли птица расправила крылья и плавно спланировала в туман. – Вот и ладненько!
Коснувшись земли он отпустил Жар-птицу и отпрыгнул в сторону, едва не схлопотав удар когтистой лапы.
– Идиот! Гад! Человечишка окаянный! – Кричала птица, гоняясь за Иваном по поляне. Тот уворачивался, убегал, прятался в туманной дымке и за деревьями по краю поляны. Пока, не потеряв терпение, она не взлетела над поляной, выискивая его, и не спикировала вниз.
Он успел поймать и развернуть её так, чтобы острый клюв не мог до него дотянуться. Сел со своей ношей на обгорелую землю и, укачивая, как младенца, коряво, но от души запел:
– Ой ты ж, доля – долю-ю-юшка-а-а!
Буйная голову-у-шка-а-а!
Никого не слу-у-ушала-а-а!
Милого не сбе-ерегла-а-а!
– Заткнись! – уже сотрясаясь от рыданий попросила птица.
– Тогда сама пой. Я-то что… Я и не умею вовсе…
Она задрала голую тонкую шею в небо. Заклекотала, давясь рыданиями, а потом, сначала тихо, с надрывом, а потом всё громче и чище — из её горла полилась песня. Не прежняя, что дарила счастье и радость, а плач. Плач по мужу, по утраченному огню, по себе прежней. Но в нём уже прорастало что-то новое — не надежда, нет. Но хотя бы стремление.
Туман на поляне заколыхался. Иван уже не держал её. Отпустил и отошел в сторону, боясь спугнуть. Но жар-птица словно забыла о нем. Она выплакивала горе, разгоняла туман, будила свет в своей душе.
Покрылись пушком и мелким опереньем крылья, серый цвет сменился бурым. Глаза, промытые слезами, были теперь не мутными, становясь с каждым мгновением всё ярче и ярче.
Когда птица замолчала на поляне не осталось ни тумана, ни пепла. Лишь старый пень, да молодая трава под ногами.
– Значит, говоришь, я нужна людям?
– Очень нужна!
– Я не долечу. Нет сил.
– А давай вместе попробуем!
– Ты не умеешь летать!
– Зато умею бегать!
И он побежал. Изо всех сил. Держа птицу на вытянутых руках. Ветер дул в лицо и крылья Жар-птицы радостно ловили этот поток. Она махала ими сначала медленно, неуверенно, рывками, а потом все смелее и радостнее. И когда Иван споткнулся и чуть не упал, она вдруг рванулась — и взлетела.
Низко, над самой землёй. Тяжело, словно забыла, как это – летать, но взлетела.
Иван так крепко вцепился в лапы Жар-птицы, что даже не сразу понял: они летят! Ноги не чувствуют землю, а волшебный лес остался далеко под ними. Пальцы его сжались еще крепче на лапах, сердце заколотилось в горле. Он летел!
— Я лечу-у-у-у! — вопил Иван, болтаясь на лапах птицы и хохотал от восторга. Его переполняла абсолютная детская радость сбывшегося желания. Таких чистых, ярких эмоций он не испытывал с детства. Когда босиком по лужам, когда первый снег на язык, когда мама рядом и поёт колыбельную. – Я лечу-у-у-у!
— Лети-и-им! — вторила птица, разделяя его счастье.
А навстречу им из-за горизонта выкатывалось солнце. Большое, тёплое, живое. Оно спешило. Торопилось им на встречу, словно давно ждало этот миг.
— Лучик мой ясный, девочка моя, — выдохнуло оно золотым светом. И окутало их теплом. Не жаркими, не палящими, а тем, какими мать обнимает ребёнка после долгой разлуки — тихо, сильно, молча объясняя, как она скучала и как рада.
Жар-птица закрутилась на месте, словно попав в водоворот и её тело стало ощутимо наливаться теплом, жаром. Пара мгновений, и в руках Ивана уже горела огнем сказочная птица – мечта, и стремительно несла его вниз, чтоб оставив на опушке, снова вернуться в небо.
Задрав голову, он следил за яркими всполохами, которые рисовала Жар-птица в небе, делясь со светилом своей историей. Как набегали тучки на солнце, потом разбегались в стороны и снова тепло припекал его лик. А птица пела. О надежде, о счастье, о том, что все возможно, если ты не один и есть ради чего жить.
– Спасибо, Иван! – прокричала птица, закончив свою песнь и скрылась за горизонтом.
– Эх! Хорошо полетела. К счастью… – развернулся, и напевая, пошёл назад. –
Из пепла да из тума-ана
Свет новый, радость жива-ая.
Кто не сдался, тот взлете-ел,
Кто верил — счастье приобре-ел!
Дорога радостно стелилась под ноги, торопя его скорее вернуться: к Алёнке, к людям, которые снова научаться улыбаться, верить в чудо и быть счастливыми. Ведь если ты увидел Жар-птицу в небе и услышал её песнь – иначе быть не может.
И даже отчаявшееся, выгоревшее дотла сердце можно разбудить. Главное верить и не сдаваться.