Telegram-канал я завожу в среду вечером, после третьей банки варенья и долгого разговора с Кузьмой о том, как продвигать свои услуги, не выглядя сумасшедшей.
— Назови «Ведьмина психология», — советует он, развалившись на подоконнике. — Честно и прямо.
— Меня заблокируют.
— За что? Правду не блокируют. Ну, почти.
— Кузьма, ты домовой, а не специалист по продвижению.
— Домовой с высшим образованием, — обижается он. — Я три поколения вашей семьи обслуживаю. Я видел такие стратегии, что твоим маркетологам и не снилось.
— Например?
— Например, бабушка твоя сарафанным радио пользовалась. Знаешь, сколько у неё клиентов было? Весь Василеостровский район.
— Сарафанное радио — это не стратегия.
— Это когда люди сами друг другу рассказывают. Самые надёжные клиенты, между прочим. Не то что эти, из интернета.
— Кузьма, без интернета сейчас никак.
— А я и не спорю. — Он вылизывает лапу. — Просто говорю: не жди миллионов. Жди варенья и душевных разговоров. И иногда денег. Но редко.
Я смотрю на экран телефона, потом на Кузьму, потом на Шустрика, который спит в кресле-качалке и видит десятый сон про котлеты. Во сне его лапы дёргаются, а усы подрагивают.
— Ладно, — решаюсь я. — Но если меня посадят, ты будешь приносить мне передачи.
— Я домовой, а не почтальон. И потом, в тюрьме, говорят, кормят неплохо. Но без варенья.
— Ах ты...
— Шучу. — Он спрыгивает с подоконника и трётся о мои ноги. — Заводи уже свой канал. Я буду твоим скрытым модератором.
— Ты даже печатать не умеешь.
— Зато я чувствую ложь. На расстоянии. Через экран. Если кто-то напишет ерунду — я сразу пойму.
— И что ты сделаешь?
— Пошлю Шустрика. Он у нас покусывает за пятки.
Шустрик во сне дёргается и издаёт звук, похожий на «мрряу-убиваю».
Я печатаю название: «Ведьмина психология. Заметки практика». Добавляю аватар — фотку метлы в углу на фоне бабушкиных половиков. Подписываюсь сама на себя, добавляю Лену, Зинаиду Павловну и для смеха — Кузьму. У него, конечно, нет телефона, но ритуал требует.
Первые посты рождаются сами собой.
«Как понять, что на вас порча? Попросите партнёра помыть посуду. Если у него истерика — порча, если молча моет — порадуйтесь, это любовь. Если говорит "оставь, я сам" — срочно проверяйте, не подменили ли его».
«Диагностика с помощью веника: берёте обычный веник, проводите вдоль позвоночника. Где покалывает — там завал. Где не покалывает — там, скорее всего, всё в порядке. Или вы уже онемели. Шутка. Или не шутка?»
«Солевой круг — это как границы в терапии. Если вы не можете сказать "нет" клиенту, круг не поможет. Если можете — поможет даже без соли. Но с солью веселее».
Лена комментирует первый пост: «Яра, ты сошла с ума? 😂 Но про посуду — гениально».
Зинаида Павловна молчит, но я знаю — она читает. Кузьма, сидя на моём плече, заглядывает в экран и критикует каждый второй пост.
— Слишком много юмора, — ворчит он. — Люди не поймут, серьёзно ты или прикалываешься.
— А это и есть метод, — отвечаю я. — Те, кто поймёт — останутся. Те, кто нет — не моя целевая аудитория.
— Ты так в институте учила? — ехидно спрашивает Кузьма.
— В институте я учила, что прямота — лучший способ потерять клиента. А теперь я знаю, что прямота — единственный способ не потерять себя.
Кузьма замолкает. Кажется, я его удивила.
В этот момент Шустрик просыпается окончательно, спрыгивает с кресла, подходит к Кузьме и с размаху запрыгивает ему на спину.
— А ну слазь! — шипит Кузьма.
— Не слезу! — пискляво отвечает Шустрик. — Я страж, я должен тренироваться!
— Тренироваться на ком? На мне?! Я домовой, а не тренажёр!
— Ты пушистый и удобный.
— Я тебя прокляну!
— Ты не умеешь проклинать. Ты умеешь только котлеты воровать.
— Я НЕ ВОРУЮ КОТЛЕТЫ, Я ИХ... ВРЕМЕННО ЗАБИРАЮ НА ПРОВЕРКУ!
Я смотрю на эту потасовку — два пушистых комка катаются по полу, шипят, мяукают и ругаются человеческими голосами — и понимаю, что моя жизнь окончательно перестала быть нормальной.
— Мальчики! — хлопаю я в ладоши. — Прекратите! Кузьма, слезь с Шустрика. Шустрик, перестань кусать Кузьму за хвост!
— Он первый начал! — орут оба хором.
Я вздыхаю. Иду на кухню. Достаю из холодильника банку со сметаной. Ставлю на пол.
Мгновенная тишина.
Кузьма и Шустрик сидят рядом, облизываются и смотрят на меня преданными глазами.
— Взрослые коты, — ворчу я. — А ведёте себя как котята.
— Мы не коты, — напоминает Кузьма.
— А кто?
— Мы — важные сущности.
— Важные сущности, которые только что дрались из-за места на подоконнике.
— Это был стратегический манёвр, — на полном серьёзе заявляет Кузьма.
Шустрик кивает. У него на морде — выражение глубочайшей важности, которое портит только прилипшая к уху сметана.
Я закрываю лицо руками и смеюсь.
На пятый день существования канала у меня уже двести подписчиков. В основном — знакомые знакомых, подруги Лены, несколько бывших клиентов Зинаиды Павловны. Я пишу посты по утрам, пока варю кофе в бабушкиной турке. Шустрик сидит на столе и иногда подсказывает темы.
— Напиши про домовых и стражей, — советует он. — Про то, что мы не вредим, а помогаем.
— Напишу. Но без подробностей. Не хочу, чтобы ко мне ворвались охотники за головами.
— Какие охотники?
— За говорящими котами.
Шустрик обижается и уходит спать в кресло. Но перед этим он стаскивает со стола мою кружку с чаем. Я не успеваю среагировать.
— Кузьма, — зову я. — Твой воспитанник только что разлил чай на мои записи.
— Он не мой воспитанник. Он твой страж. Вот ты его и воспитывай.
— Я психолог, а не дрессировщик!
— Одно другому не мешает, — философски замечает Кузьма и уходит спать под диван.
Я вытираю записи и думаю о том, что мне срочно нужен отпуск. Или хотя бы день без двух пушистых.
А потом приходит то сообщение.
Аккаунт @svetlana_sun. Аватарка — улыбающаяся женщина на фоне моря. Подпись: «Мама двоих детей, женушка, хочу успевать всё». Она пишет в личку вечером, когда я уже выключила ноутбук и собиралась спать. На часах — половина одиннадцатого, Кузьма дрыхнет на моей подушке, Шустрик пытается залезть в шкаф с крупами.
«Здравствуйте, Ярослава. Читаю ваш канал, очень нравится. Вы пишете про сущности, про соль, про веник. Скажите, а вот это бывает: раньше я всё хотела делать, всё успевала, а теперь — как будто кто силу вытянул? Ничего не хочется, ни к чему желания нет. Детей люблю, а сил нет. Мужа люблю, а сил нет. Работу — когда-то любила — теперь ненавижу. Это порча? Или я просто… это самое… выгорела? Спасибо за ответ».
Я перечитываю сообщение три раза. Потом четвёртый.
Что-то в этих словах задевает меня за живое. Не просто профессиональный интерес — что-то личное. Потому что я сама была на месте Светланы. Не год назад — всего несколько недель назад. Когда вставала с кровати через силу, потому что «надо варить борщ». Когда не хотелось ничего — ни улыбаться, ни жить, ни даже плакать.
Тогда я думала, что это любовь.
А оказалось — выгорание.
— Кузьма, — зову я. — Иди сюда.
Он появляется из-под подушки. Сонный, взъерошенный, злой.
— Ты знаешь, который час?
— Половина одиннадцатого.
— Половина одиннадцатого — время спать. А не клиентов разбирать.
— Это не клиент. Это душа. — Я показываю ему экран. — Читай.
Кузьма щурится, смотрит в телефон, потом на меня.
— Чувствуешь что-то? — спрашивает он.
— Пустоту, — отвечаю я, прислушиваясь к себе. — Не холод. Не тоску. Не боль. Просто... пусто. Как будто внутри человека — вакуум.
— Вакуум, который сосёт остатки сил, — кивает Кузьма. — Знакомая штука. Это не сущность. По крайней мере, не внешняя.
— А что тогда?
— А ты сама подумай. Ты же психолог.
Я думаю. И понимаю.
— Она отдала себя без остатка. Кому-то. Чему-то. И теперь внутри — дыра. Которая не заполняется, потому что нечем.
— Умная, — Кузьма зевает. — Справляйся сама. А я спать.
— Ты не поможешь?
— Я домовой, а не психотерапевт. Моя задача — чтобы в доме были котлеты. С психологией к Зинаиде Павловне.
— Она спит.
— И правильно делает.
Кузьма зарывается обратно в подушку. Шустрик, услышав слово «котлеты», вылезает из шкафа с крупой и смотрит на меня преданными глазами.
— Котлет не будет, — говорю я. — Будет работа.
— Работа — это скучно, — обиженно мяукает Шустрик.
— Работа — это когда люди выздоравливают.
— А котлеты — когда люди радуются.
Я вздыхаю. Набираю номер Зинаиды Павловны, несмотря на поздний час.
Она отвечает после третьего гудка. Голос сонный, но не сердитый:
— Яра? Что случилось?
— Простите, что разбудила. Мне нужна помощь. Дистанционная диагностика.
Молчание в трубке. Потом шорох, скрип кровати — она садится.
— Сейчас буду.
Она приходит через пятнадцать минут — в халате, с бигуди на голове, но глаза уже боевые. В руках — узелок с травами и колода карт, которую я раньше не видела.
— Показывай, — велит она, садясь за стол.
Я протягиваю телефон. Она читает сообщение, потом закрывает глаза.
Я жду. Тишина на кухне такая, что слышно, как Шустрик переворачивается во сне в кресле. И как Кузьма, вылезший из-под подушки, крадётся к холодильнику в надежде найти что-нибудь вкусное.
— Не порча, — наконец говорит Зинаида Павловна, открывая глаза. — Не сущность. Что-то другое. — Она смотрит на меня. — Ты чувствуешь?
— Пустоту, — киваю я. — Как будто внутри неё — дыра.
— Не внутри. — Зинаида Павловна берёт колоду карт. — Между. Разрыв. Связь, которая питала её, оборвалась, а новые не возникли. Она отдавала — ей перестали давать взамен. И она опустела.
— Как это лечится?
— Как любую дыру. Заполнять. Но сначала — понять, кто и когда вынул пробку.
— Вынул пробку? — переспрашиваю я.
— А ты думала, дыра сама образуется? — Зинаида Павловна смотрит на меня поверх очков. — Нет. Кто-то вынул. Сознательно или нет — неважно. Важно — кто.
Она раскладывает карты на столе. Я вижу какие-то старые, потёртые изображения — не похожие на таро. Дома, деревья, люди в старинной одежде.
— Это колода твоей бабушки, — объясняет Зинаида Павловна. — Гадальная. Она помогала находить причину. Смотри.
Она переворачивает первую карту. На ней — две женщины, стоящие спиной друг к другу.
— Предательство, — говорит она. — Близкий человек. Подруга.
Вторая карта — пустая комната.
— Потеря себя. Уход из своей жизни.
Третья — ребёнок на руках у женщины без лица.
— Жертвенность, — Зинаида Павловна вздыхает. — Классика. Она отдала себя детям и мужу, забыла про себя. А потом кто-то из близких этим воспользовался.
— Подруга?
— Скорее всего. Та, которая забрала что-то важное. Не вещь — энергию. Место. Роль.
Я смотрю на карты. Внутри всё сжимается — потому что я вижу не только Светлану. Я вижу себя. Такую же дыру в груди. Тоже от кого-то, кто «забрал».
— Я напишу ей, — говорю я. — Приглашу на сессию.
— Напиши. — Зинаида Павловна собирает карты. — Но будь осторожна. Она в хрупком состоянии. Одно резкое слово — и она закроется.
— Я психолог. Я умею.
— Ты ещё и ведьма. Это сложнее.
Она уходит. Я сижу за столом, смотрю на телефон и чувствую эту дыру. В Светлане. В себе. Между нами — какая-то невидимая связь, о которой я не просила.
— Шустрик, — зову я тихо.
Он просыпается и идёт ко мне, волоча хвост по полу.
— М?
— Ты чувствуешь? Что она — как я?
Он садится напротив, смотрит золотыми глазами.
— Чувствую. Поэтому ты и должна ей помочь.
— Почему?
— Потому что мы лечим в других то, что не можем вылечить в себе. А когда вылечиваем — исцеляемся сами.
— Ты это сам придумал?
— Нет. Это бабушка твоя говорила. Я запомнил.
Я глажу его за ухом. Он мурлычет.
— Хорошая бабушка у меня была.
— Лучшая, — соглашается Шустрик. — А теперь пиши. И не тяни. Она ждёт.
Я беру телефон и печатаю ответ.
«Светлана, здравствуйте. Спасибо, что написали. То, что вы описываете, может быть и выгоранием, и чем-то ещё. Я предлагаю провести дистанционную диагностику. Ничего страшного — просто поговорим по видео, и я посмотрю ваше поле. Это бесплатно. Если захотите продолжить — договоримся. Когда вам удобно?»
Ответ приходит через минуту.
«Завтра в 11 утра. Я в декрете, время есть. Только дети шумят».
«Ничего страшного. Дети — это жизнь. Завтра в 11. Ссылку скину».
Я отключаю телефон. Смотрю в окно. Двор-колодец залит фонарным светом, ангел в центре смотрит в мою сторону, и мне кажется — он понимает.
В одиннадцать утра я сижу за ноутбуком. Надела чистую футболку, заварила свежий чай, убрала со стола все банки с вареньем — чтобы не отвлекало.
Кузьма сидит на подоконнике и делает вид, что спит. Шустрик устроился у меня на коленях — греется и заодно будет слушать.
Ссылка отправлена. Светлана заходит ровно в назначенное время — минута в минуту.
На экране — женщина лет тридцати пяти. Уставшая. Под глазами круги, но глаза живые. Вьющиеся русые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди. На ней домашняя футболка с пятном от компота — я вижу это, потому что сама не раз ходила в таких же.
— Здравствуйте, — говорит она. Голос тихий, будто боится разбудить кого-то. — Извините за бардак. Двойняшки, три года, ночью плохо спали.
— Не извиняйтесь, — улыбаюсь я. — Я понимаю. У меня, правда, не двойняшки, а два пушистых бандита. Тоже спать не дают.
Светлана смеётся — первый раз за разговор. Смех тихий, осторожный, но настоящий.
— Коты? — спрашивает она.
— Кот и домовой, — честно отвечаю я.
— Домовой?
— Это я шучу. — Вру я. — Два кота. Один наглый, другой ещё наглее.
Кузьма с подоконника фыркает. Шустрик на моих коленях согласно кивает.
Светлана смотрит на меня с надеждой и недоверием одновременно. Взгляд человека, который уже много раз просил о помощи и получал в ответ «отдохни» и «выспись». Этот взгляд я знаю. Я сама так смотрела на зеркало — каждый день, последние года два.
— Расскажите подробнее, как это началось? — спрашиваю я. Мой голос становится мягче, я перехожу в рабочий режим — не магический, психологический.
Светлана делает глубокий вдох. Набирает воздух в грудь, будто перед прыжком в холодную воду.
— Год назад. Примерно. — Она мнёт край футболки. Я замечаю, что ногти у неё обкусаны — точно как у Андрея. Точно как у меня. — Я всегда была активной. Работа — маркетолог, любила. Дети — сама, без нянь. Муж — есть, работаем оба, но я и дом, и готовка, и... в общем, всё успевала.
Она говорит, а я слушаю не только слова. Я слушаю паузы. Там, где голос запинается — там боль. Там, где ускоряется — там страх. Там, где замолкает — там стыд.
Профессиональная привычка.
Или дар. Я уже не различаю.
— А потом — раз. Как будто батарейку вынули. — Её голос становится тише. — Встаю утром, а вставать не хочется. Лежу и смотрю в потолок. Дети плачут — а я не могу подняться. Заставляю себя, через силу, и каждый раз — как через бетонную стену.
— Сколько вы спите? — спрашиваю я.
— Часа четыре. Иногда пять.
— А едите?
— Когда как. — Она отводит взгляд. — Часто забываю.
— А отдыхаете?
Светлана усмехается. Горько, с надрывом.
— Что такое отдых? Это когда дети в саду? Так они болеют постоянно. Это когда муж с ними сидит? Так он устаёт на работе. Он просит тишину. Я даю.
— А себе вы даёте?
Она замолкает. Долго. Я не тороплю.
— Себе? — переспрашивает она. — Я не знаю, как это. Себе — это... когда я в ванной сижу? Но если я в ванной, они могут подраться. Или упасть. Или...
— Светлана, — я перебиваю её мягко, но твёрдо. — У вас есть муж. Он взрослый человек. Он может посидеть с детьми полчаса. Может?
— Может, — говорит она. — Но он устаёт...
— А вы не устаёте? — Я смотрю ей в глаза. И вижу, как в её взгляде что-то трескается.
— Я... я не знаю. — Её голос ломается. — Я думаю, что я не имею права уставать. Потому что я мать. Потому что я жена. Потому что...
— Потому что кто сказал?
Молчание.
— Никто, — шепчет она. — Я сама.
В её глазах появляются слёзы. Я не спешу их убирать. Пусть плачет. Слёзы — это тоже лекарство. Иногда единственное.
— Светлана, — говорю я. — Я хочу попробовать один метод. Вы не возражаете?
— Какой?
— Я попрошу вас закрыть глаза и положить руки на колени ладонями вверх. И просто дышать. Ничего больше не делать.
— Это медитация? — Она вытирает слёзы тыльной стороной ладони.
— Это пауза. Чтобы услышать себя.
Она закрывает глаза. Кладет руки на колени — ладонями вверх, как я просила. Плечи опущены, дыхание поверхностное — грудное, не диафрагмальное. Явный признак хронического стресса.
— Дышите животом, — мягко говорю я. — Положите руку на живот и почувствуйте, как он поднимается на вдохе и опускается на выдохе.
Она слушается. Через минуту дыхание становится глубже.
Я закрываю свои глаза.
Зинаида Павловна учила меня дистанционной диагностике вчера ночью, когда я уже не могла спать от волнения.
«Сосредоточься на точке между её бровями, — говорила она. — Представь, что твоё внимание — это луч света. Направь его. И слушай. Твоё тело знает, что искать».
Я делаю так. Точка между её бровями — даже через экран я её чувствую. Луч света. Тепло. И — тишина.
Я вижу.
Не комнату, не лицо, не экран.
Я вижу энергетический кокон. Он похож на переливающуюся паутину — серебряную, живую. Но в одном месте, справа, в районе солнечного сплетения — дыра. Ровная, круглая. Края не рваные — гладкие. Как будто кто-то вырезал пробойником.
И вокруг этой дыры — нити. Тянутся в разные стороны. Одна — к мужу, тёплая, золотистая. Не порвана. Просто слабая. Вторая — к детям, яркая, живая. Третья — к работе, серая, почти прозрачная. И четвёртая — туда, где я не вижу цель. Только нить. Тонкую, серебряную. Которая пульсирует — медленно, как пульс.
— Светлана, — открываю глаза. — Скажите, у вас был кто-то, кому вы доверяли безоговорочно? И кто вас предал?
Она вздрагивает. Открывает глаза. В них — непонимание, смешанное со страхом.
— Откуда вы... — Она мнёт край футболки сильнее. Суставы белеют.
— Я уже объясняла. Мой метод. Рассказывайте. Только честно.
Она молчит минуту. Я вижу, как борются в ней разные голоса: голос страха («не рассказывай, это опасно») и голос надежды («а вдруг поможет»).
Надежда побеждает.
— Подруга, — наконец говорит она. — Лучшая. Мы с ней вместе учились, вместе начинали карьеру. Вместе проект придумали. Она была свидетельницей на моей свадьбе. Мы созванивались каждый день. — Светлана сглатывает. — А потом... потом я ушла в декрет. И она... она заняла моё место. В проекте, который мы вместе придумали. И не вернула. Сказала, что «так сложились обстоятельства» и что «я же всё равно в декрете».
Голос Светланы становится всё тише. А глаза — суше. Она уже выплакала эти слёзы. Много раз.
— Мы не общаемся уже год, — добавляет она. — Она даже на день рождения не поздравила. А я... я всё равно по ней скучаю. По той, прежней. По которой была до.
— Светлана, — я наклоняюсь ближе к камере. — Это очень важно. Она брала у вас что-то на время? Личные вещи? Фотографии?
— Фотографию. Нашей группы. Мы там вместе, на выпускном. — Она морщится, пытаясь вспомнить. — Я дала ей на время, для какого-то коллажа. Она не вернула. Я напоминала, она говорила «забыла, потом». А потом... потом мы перестали общаться.
— Эта фотография у неё до сих пор?
— Наверное. — Светлана смотрит на меня с недоумением. — Но зачем вам это?
Я закрываю глаза. Снова вижу нить. Она идёт от дыры в солнечном сплетении Светланы — туда, где не видно цели. Но теперь я догадываюсь.
— Светлана, — открываю глаза и говорю медленно, чтобы не напугать. — То, что я сейчас скажу, может звучать странно. Но я прошу вас просто выслушать и не пугаться.
— Я уже напугана, — тихо говорит она.
— Хуже не будет. — Я делаю паузу. — То, что вы описываете — усталость, пустоту, отсутствие желаний — это не просто выгорание. Это энергетическая связь. С кем-то, кто бессознательно питается вашими силами. Я вижу эту связь. Она тянется от вас к... к той подруге. Через фотографию, которая до сих пор у неё.
— Что значит «питается»? — голос Светланы становится высоким, почти детским. — Она... вампир?
— Нет. — Я качаю головой. — Она не знает об этом. Скорее всего. Просто когда она смотрит на ту фотографию, она вспоминает лучшее время. А вы для неё — символ тех времён. Она тянет энергию из воспоминаний. А воспоминания — они связаны с вами. И ваша связь... она не оборвалась. Просто превратилась в односторонний канал. Она берёт. Вы отдаёте. И ничего не получаете взамен.
Светлана сидит тихо. Очень тихо. Я почти слышу, как в её голове щёлкают шестерёнки.
— Это реально? — шепчет она. — Или я сплю?
— Это так же реально, как ваша усталость. Как ваша пустота. — Я смотрю ей в глаза. — Вы мне верите?
— Не знаю, — честно отвечает она. — Но я хочу верить.
— Этого достаточно.
Я вспоминаю, чему учила Зинаида Павловна. «Дистанционный разрыв связи не сложнее, чем разорвать нитку. Главное — найти, где она привязана».
— Светлана, сейчас я попрошу вас сделать то, что может показаться странным. — Я смотрю на неё серьёзно. — Найдите на себе то место, где вы чувствуете пустоту. Не боль, не холод. Пустоту. Просто проведите рукой по телу. Остановитесь там, где рука как будто... проваливается.
Она закрывает глаза. Водит ладонью по груди, по животу. Останавливается на солнечном сплетении.
— Здесь, — шепчет она. — Прямо здесь. Как будто дырка.
— Положите руку на это место. И скажите вслух: «Я возвращаю себе свою силу. Я забираю то, что принадлежит мне».
— Вслух? — она пугается. — А если дети услышат?
— Дети подумают, что вы играете. Скажите.
Светлана смотрит на меня через экран. В её глазах — борьба. Между «это глупо» и «а вдруг поможет». Я вижу, как сжимаются её челюсти, как напрягаются плечи.
— Я возвращаю себе свою силу, — говорит она тихо.
— Громче, — командую я.
— Я возвращаю себе свою силу!
— Ещё.
— Я ВОЗВРАЩАЮ СЕБЕ СВОЮ СИЛУ! Я ЗАБИРАЮ ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ!
В её голосе появляются нотки, которых не было раньше. Злость. Настоящая, здоровая, давно подавляемая злость. Такая, что волосы дыбом.
— Светлана, — говорю я. — А теперь скажите то, что вы никогда не говорили ей. То, что копилось годами.
Она открывает глаза. Смотрит на меня. И я вижу — сейчас в ней говорит не уставшая мать двоих детей. Сейчас в ней говорит женщина, которую предали.
— Как ты могла? — начинает она тихо. А потом громче. — КАК ТЫ МОГЛА, ТВАРЬ?! МЫ ЖЕ С ТОБОЙ... МЫ ЖЕ ВСЁ ВМЕСТЕ... А ТЫ... ТЫ ПРОСТО ВЗЯЛА И... — Она всхлипывает. — Я ТЕБЕ ВЕРИЛА! Я ТЕБЕ ДОВЕРЯЛА! А ТЫ...
Она кричит. По-настоящему, в голос. Я не останавливаю. Пусть. Это тоже лекарство.
И в какой-то момент я вижу.
Через экран, через расстояние, через все преграды — я вижу, как серебряная нить, идущая от её солнечного сплетения в никуда, обрывается. Не рвётся — просто отпускает. Свободно. Легко. Как будто ей сказали: «всё, ты свободна, иди».
Светлана замолкает. Дышит тяжело, часто.
— Я... — она трогает своё лицо. — Я это сделала?
— Мы это сделали, — поправляю я. — Вы — кричали. Я — держала пространство.
Она смотрит на свои руки. Разжимает кулаки — там, где ногти впились в ладони, остались полумесяцы.
— Что-то изменилось, — говорит она. — Я не знаю, что. Но изменилось. — Она прижимает руку к солнечному сплетению. — Здесь... тепло. Раньше было холодно. А теперь тепло. И пустота... пустота осталась, но она не сосёт. Она просто... есть.
— Это ваша сила вернулась, — улыбаюсь я. — Не вся. Часть. Остальное придёт, когда вы сами себе разрешите отдыхать.
— Я не умею отдыхать, — она почти плачет. — Я не помню, как это.
— Научитесь. Сейчас будет домашнее задание.
— Какое?
— Первое. Сегодня, когда дети уснут, выключите телефон, закройте дверь в ванную и полежите в горячей воде пятнадцать минут. Ничего не делая. Просто лёжа.
— А если они проснутся?
— Они не проснутся. — Я смотрю на неё строго. — А если проснутся — муж справится. Он взрослый человек. Вы не обязаны быть единственной, кто слышит детский плач.
Светлана молчит. Думает.
— Второе, — продолжаю я. — Напишите себе письмо. От той Светланы, которая была до декрета. Которая любила работу, ходила с подругами в кафе, строила планы. Спросите у неё, чего она хотела. И сделайте одно маленькое дело из этого списка. В ближайшую неделю. Не для мужа. Не для детей. Для себя.
— Например? — она растеряна.
— Например, купить себе цветы. Или книгу, которую давно хотели. Или просто выйти на улицу и полчаса гулять в одиночестве.
— Я не помню, чего я хотела, — шепчет она. — Я так давно не спрашивала себя.
— Вот и время пришло.
Светлана смотрит на меня долгим взглядом. В нём — благодарность, страх и что-то ещё. То, что я вижу в зеркале каждое утро.
Надежда.
— Вы странная, Ярослава, — говорит она. — Но мне почему-то легче. Правда легче. Как будто... как будто я могу дышать.
— Это моя работа, — улыбаюсь я. — И, Светлана?
— Да?
— Удалите эту подругу из друзей. Из всех соцсетей. Не из злости. Из заботы о себе. Связь оборвана, но новые нити могут протянуться. Не давайте им шанса.
Она кивает. Серьёзно, как ученица перед экзаменом.
— Сколько я должна?
— Пока ничего. Это была диагностика. Если захотите продолжить — пишите. А пока — банка варенья.
— Чего? — она не понимает.
— Шучу. — Я смеюсь. — Но если есть своё, домашнее — буду рада. У меня домовой варенье любит.
— У вас правда есть домовой?
— Не обращайте внимания. Я иногда странно шучу.
Светлана улыбается. Первый раз за сессию — настоящей, тёплой улыбкой.
Мы прощаемся. Она выходит из звонка.
Я сижу перед тёмным экраном и чувствую — усталость. Не такую, как после Андрея или Клавдии. Другую. Светлую. Как после хорошей тренировки.
— Ты молодец, — говорит Кузьма с подоконника.
— Она молодец, — поправляю я. — Я просто показала ей, где дверь.
— Показать дверь — это тоже искусство. — Он зевает. — Некоторые всю жизнь ходят мимо.
Шустрик, который всё это время сидел у меня на коленях, спрыгивает на пол, подходит к своей миске и начинает громко скрести лапой.
— Он хочет есть, — переводит Кузьма.
— Я поняла. — Я встаю, открываю холодильник. — Котлет не будет. Будет каша.
— КАША? — орут оба хором. — КАКАЯ КАША? МЫ НЕ ЕДИМ КАШУ!
— Вы будете есть то, что дают.
— Я ДОМОВОЙ! МНЕ ПОЛАГАЮТСЯ КОТЛЕТЫ!
— А я страж! Мне полагается уважение!
— Получайте уважение в виде каши, — говорю я и ставлю перед ними две миски. В одной — гречка с маслом. В другой — гречка без масла, потому что Шустрик на диете (он сам не знает, но я решила).
Кузьма смотрит на миску с таким выражением, будто я предложила ему съесть тапок. Шустрик делает вид, что не замечает еды, но хвост выдает его предательским подрагиванием.
— Ну и пожалуйста, — говорю я. — Я пойду пост напишу.
Сажусь за ноутбук и печатаю:
«Сегодня была сессия с женщиной, у которой выгорание. Диагноз: не порча, не сущность, а энергетическая связь с человеком, который бессознательно питался её силой. Как проверить себя: если вы чувствуете пустоту в солнечном сплетении и постоянную усталость, при которой даже сон не помогает — возможно, вы подключены к кому-то, кто забирает вашу энергию.
*Лечение:
1) осознать, кто это (обычно тот, кто когда-то был близок, но предал).
2) вернуть себе силу словами — вслух, громко, с чувством.
3) прекратить контакт — полностью, без надежды на "может быть, помиримся".
4) горячая ванна.
5) письмо себе — той, которой вы были до того, как начали отдавать.*
И помните: вы не обязаны быть батарейкой для других. Даже если вам кажется, что вы "должны". Должны — только себе. В первую очередь.
PS: порчу не ищите, порча — это когда соседская бабушка в транспорте сказала "внучек, а ты плохо выглядишь". А вы поверили. Вот это порча. Самодельная.».
Отправляю.
Под постом — первые комментарии. Лена: «Яра, ты гений😂». Незнакомая женщина: «У меня было то же самое! Свекровь. Разорвала отношения — и дышать стало легче!» Мужчина с ником @pavel_history пишет: «Всё это шарлатанство. Никакой энергетики не существует. Советую обратиться к настоящему психологу».
Я смотрю на этот комментарий долго. Ник @pavel_history. На аватарке — книга по истории.
— Кузьма, — зову я. — Ты говорил, что чувствуешь ложь на расстоянии?
— Чувствую, — он отрывается от миски с гречкой —оказывается, ел.
— Что ты чувствуешь, когда смотришь на этот комментарий?
Кузьма подходит, щурится на экран. Потом чихает.
— Обиду, — говорит он. — Злость. И зависть. Автор комментария — тот, кто потерял контроль над кем-то. И теперь пытается вернуть его через критику.
— Павел, — тихо говорю я. — Мой бывший муж. Точно он.
— Поздравляю, — сухо говорит Кузьма. — Первый тролль. Признак популярности.
Я смотрю на комментарий ещё минуту. Потом ставлю «лайк» и пишу ответ: «Спасибо за мнение! А вы проверьте, не забыли ли вы выключить утюг. Бережёного бог бережёт».
— Жестоко, — одобрительно мурлычет Шустрик.
— Это не жестоко, — я закрываю ноутбук. — Это терапия. Ему полезно.
В окно светит вечернее солнце. Двор-колодец оживает — кто-то играет на гитаре, кто-то ругается, где-то лает собака. Ангел в центре смотрит на меня и, кажется, одобрительно кивает.
Я беру телефон. Приходит сообщение от @svetlana_sun.
«Я удалила её из друзей. И положила телефон в шкаф. Сижу, пью чай. Дети спят. Муж в командировке. Знаете, а ведь можно. Просто сидеть и пить чай. И ничего не делать. Спасибо вам, Ярослава. Я ещё напишу. Наверное».
Я смотрю на сообщение и улыбаюсь.
Можно.
Оказывается, можно всё.
Даже вернуть себе то, что никогда не теряла.
Даже если потеряла.
Особенно если потеряла.
— Шустрик, — зову я.
Он поднимает голову от миски. У него на морде — гречка.
— М?
— Завтра новый день. Новые клиенты. Ты готов?
— Я готов к котлетам, — говорит он.
— Будут тебе котлеты. Завтра.
— Обещаешь?
— Слово ведьмы.
Шустрик довольно жмурится и идёт досыпать.
А я сижу на кухне, пью чай, смотрю на двор-колодец и думаю о том, что жизнь — странная штука.
А через неделю состоялся развод.
Павел не пришёл — прислал бумаги по почте, подписанные торопливыми, нервными росчерками. Детей у нас не было, на его имущество я не претендовала — и процесс занял всего полчаса в кабинете задумчивой судьи в серой мантии.
— Поздравляю, — сказала секретарша, протягивая мне свидетельство. — Свободны.
Я вышла из здания суда, вдохнула холодный воздух и поняла: всё. Та глава закрыта. Навсегда.
Было ли мне больно? Нет. Было ли мне грустно? Тоже нет. Было пусто. Как в комнате, из которой вынесли старую, сломанную мебель. И в этой пустоте вдруг появилось место для чего-то нового.
Я поехала домой. К бабушкиной квартире. К двору-колодцу. К Кузьме, Шустрику, К своей странной, шумной, невероятной семье.
И к новой жизни, которая только начиналась.
Конец седьмой главы.
⬅️ Предыдущая глава 6: https://dzen.ru/a/ah_aIBlQCyOI2U0L
Первая Глава: https://dzen.ru/a/ahsHmQYPAzkzgkBn