Дни мои слились в единую, нескончаемую и бесцветную реку, по мутным, стоячим водам которой я не плыву, а безвольно дрейфую, словно обломок кораблекрушения. У меня нет ни сил, чтобы грести к далёкому, призрачному берегу, ни даже ясного желания понять, существует ли этот берег вообще или это лишь мираж, игра уставшего разума. Я устал. Эта усталость — не та приятная, мышечная тяжесть после хорошо выполненной работы, дарующая глубокий сон и чувство удовлетворения. Это глубинная, свинцовая, глухая тяжесть, угнездившаяся в самой сердцевине души, от которой каждый вдох даётся с неимоверным трудом, будто я пытаюсь втянуть в себя густой, холодный туман, который забивает лёгкие, вымораживает внутренности и не даёт ни тепла, ни жизни.
И всё же, вопреки всякой логике, здравому смыслу и собственному бездонному отчаянию, во мне продолжает тлеть эта глупая, изматывающая надежда. Каждое утро я, как слепец, неуверенно протягиваю руки к новому дню, ожидая, что вот-вот, за следующим поворотом этой серой реки, блеснёт луч света, разгоняя мрак. Я жду чуда с исступлённым упорством узника, десятилетиями глядящего на дверь своей камеры в ожидании помилования. Но вместо этого жизнь с садистской методичностью и холодной неотвратимостью подсовывает мне лишь новые испытания, каждое из которых тяжелее предыдущего. Каждый раз, когда я решаю, что достиг самого дна, что ниже падать уже некуда, снизу кто-то стучит, напоминая о новой глубине падения. Происходит только плохое. Оно липнет ко мне, как густая смола к одежде, пачкает, тянет вниз, и отмыться от этой черноты, кажется, уже невозможно. Я чувствую себя древним кораблём, получившим пробоину ниже ватерлинии: я отчаянно вычерпываю воду старой жестяной кружкой, но она прибывает быстрее и яростнее, чем я успеваю её выплеснуть за борт.
И самое страшное, самое разрушительное во всём этом — разъедающее душу разочарование. Оно действует не как нож, отсекающий надежду одним ударом, а как кислота — медленно, капля за каплей, растворяя остатки воли и веры. Я вижу его в потухших глазах матери, в которых давно погас последний огонёк надежды на моё «светлое будущее», оставив лишь тихую печаль. Я слышу его в разочарованных вздохах старых друзей, чьи звонки становятся всё реже; они, наверное, уже молча махнули на меня рукой, устав от моих вечных жалоб и парализующего бездействия. Но самая горькая, ядовитая часть этого чувства направлена внутрь. Я разочаровал самого себя. Смотрю на своё отражение в мутном зеркале по утрам и вижу не человека, а лишь бледную, выцветшую тень того, кем я мог бы стать. Мои юношеские мечты превратились в пыльный хлам на заброшенном чердаке памяти, а былые амбиции — в горькую насмешку над самим собой, эхо пустых обещаний.
Но главная пытка, мой личный, самый невыносимый ад — это ты. Ты, та единственная, кому я бездумно и безоглядно отдал свою душу. Я вынул её из груди со всеми её страхами, мечтами и уродствами, положил на воображаемую бархатную подушку и смиренно, с трепетом протянул тебе на раскрытых ладонях. А ты... ты просто прошла мимо. Ты не захотела даже замедлить свой уверенный шаг, чтобы удостоить этот дар хотя бы мимолётным взглядом. Для тебя я — пустое место, бесплотная тень на стене твоего яркого и шумного мира, которая не заслуживает ни взгляда, ни слова. Твоё равнодушие — это ледяная пустыня размером с галактику, в бескрайнем холоде которой я медленно и мучительно замерзаю заживо. Знать, что ты есть где-то рядом, дышать с тобой одним воздухом, пересекаться в одних и тех же улицах, но при этом быть для тебя абсолютной невидимкой — это пытка, вынести которую выше человеческих сил.
Быть однолюбом — это проклятие. Это тяжкий крест из сплава хрупкой надежды и свинцового отчаяния, который ты взваливаешь на себя добровольно и обречён нести до конца своих дней. Это когда весь мир сужается до одной-единственной точки, до одного-единственного образа, который заслоняет собой солнце, звёзды и все остальные краски бытия. Ты видишь её лицо в проплывающих облаках, слышишь отголоски её смеха в шуме ветра за окном, чувствуешь фантомный аромат её духов в случайном порыве воздуха. И пока весь мир движется вперёд с неумолимостью времени, ты остаёшься прикованным к одному-единственному мгновению в прошлом, к одной несбывшейся мечте. Это добровольная тюрьма из собственных чувств, где ты одновременно и покорный узник, склонивший голову перед своим приговором, и безжалостный надзиратель, который сам себе отказывает в помиловании. И выхода из неё нет.
Я устал надеяться. Я устал разочаровываться. Я смертельно устал быть никем для той единственной, кто владеет всем моим существом безраздельно. И эта всепоглощающая, апатичная усталость — единственное чувство, которое во мне ещё живо.